Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 7
На следующий день Ерофей вместе со Стеллой приехали в клинику к девяти часам утра, когда солнце уже поднялось над крышами петербургских домов и город ещё не проснулся окончательно, хотя многие люди уже спешили по своим делам. Кто пешком, до остановки общественного транспорта или станции метро, а кто на автомобилях, разбрызгивая лужи после ночного дождя.
На этот раз Деко заехал за Беловой на своей машине, потому что третье появление Призрака рядом с ним, пусть даже в образе разбитного бомбилы, могло показаться девушке подозрительным, и тот двигался далеко позади, на расстоянии, достаточном для того, чтобы в случае необходимости быстро прийти на помощь, но не настолько близко, чтобы его можно было заметить случайным взглядом.
Ерофей почти не спал эту ночь. Он лежал на диване в съёмной квартире, смотрел в потолок и пытался не думать ни о чём, но мысли лезли в голову одна за другой, как назойливые мухи, от которых трудно отделаться. «Это от обычных репелленты помогают, а от тех, что в мозгу жужжат, попробуй, избавься», – решил он в какой-то момент и перестал сопротивляться этому потоку, позволив себе погрузиться в прошлое, которое он так долго и старательно хоронил в самых дальних уголках своей памяти.
Он думал о брате, о матери, об отце, о той страшной цепочке событий, которая привела его в этот момент сюда, в клинику имени Земского, к женщине, которая лежала сейчас в реанимации, и к её дочери, которая, скорее всего, точно так же ворочалась в своей постели, терзаемая тяжёлыми мыслями о больной матери и о том, что жизнь, такая хрупкая и непредсказуемая, может оборваться в любую минуту.
Деко рассуждал, что если бы не Печерская, если бы не её принципиальность и стремление доказать свою правоту любой ценой, его брат мог бы жить. Может быть, недолго, выдающиеся пороки всё равно убили бы его (Нельзя не признать, что Кирилл был не только мажором, но и настоящей Оторвой), но не так мучительно, не с тем чувством, которое испытываешь, когда понимаешь, что ещё вчера ты был сыном всесильного прокурора, способного решать судьбы людей одним движением брови, а теперь – бесправный уголовник в наручниках, которому светит пожизненный срок за убийство двух и более человек.
Ведь именно так всё и случилось: брат, благодаря стараниям Печерской угодившей в сети правоохранителей, попал в руки людей, которые не собирались церемониться с сыном прокурора, под которым давно уже кресло трещало из-за подозрений в коррупции, и единственным способом сохранить ему жизнь было признать вину и пойти на сделку со следствием. Но Кирилл отказался, решив, что отец снова отмажет, и эта борьба стоила ему всего – свободы, репутации, а в конечном счёте и жизни.
Мысль том, что Стелла, сама того не зная, работала на человека, который был причастен к гибели его семьи, потому что муж Печерской, контр-адмирал Золотов, был её прямым начальником и куратором того самого проекта по перевооружению подводных лодок, – эта мысль жгла Деко изнутри. Но он не мог, не имел права позволить ей прорваться наружу. Ведь если такое случится, если он хотя бы намекнёт Стелле на своё прошлое или на свои истинные намерения, кураторы просто смахнут его, как пешку с шахматной доски, и заменят на другого, более послушного и предсказуемого исполнителя, который не будет задавать лишних вопросов и рефлексировать по поводу моральной стороны своей работы.
В клинике их встретила уже другой врач, Денис Круглов, молодой мужчина лет тридцати пяти с усталыми глазами и быстрыми, уверенными движениями, которые выдавали в нём человека, привыкшего работать в экстренных ситуациях и не терять самообладания даже в самых сложных случаях. В свете утреннего солнца он выглядел немного помятым после ночной смены, но на его лице уже не было той напряжённой сосредоточенности, которая виднелась вчера на лице доктора Вишневской, боровшейся за жизнь Анны Владимировны в реанимации в почти двух часов.
Круглов сообщил, что ночь прошла спокойно, давление стабилизировалось, аритмия не повторялась, и если так пойдёт дальше, к вечеру пациентку можно будет перевести из реанимации в обычную палату, где она сможет находиться под наблюдением врачей, но уже без постоянного подключения к аппаратам.
Стелла заплакала – теперь уже от облегчения, от той внезапной слабости, которая приходит, когда напряжение, державшее тебя в тисках долгие часы, наконец отпускает, и ты понимаешь, что самое страшное осталось позади, – и Ерофей инстинктивно обнял её, чувствуя, как тело девушки постепенно расслабляется, отпускает тот нечеловеческий зажим, в котором она провела последние сутки, боясь сделать лишнее движение и разрушить хрупкую надежду на выздоровление.
– Вы можете войти к ней на несколько минут, – сказал врач, обращаясь к Стелле. – Только тихо, не волнуйте. Она ещё очень слаба, и любое сильное эмоциональное потрясение может спровоцировать ухудшение состояния.
Стелла вопросительно посмотрела на Ерофея, и он понял, что девушка хочет пойти вместе с ним. Боится ступить одна в эту палату, где пахнет лекарствами и той особенной больничной стерильностью, которая кажется чужой и враждебной каждому, кто оказывается внутри. Деко хотел было кивнуть, хотя вопрос «Ты со мной?» так и не был задан вслух, но тут же вспомнил, как несколько лет назад вот так же стоял в коридоре онкологического отделения этой же клиники, куда привезли его мать, когда болезнь уже зашла слишком далеко и врачи только разводили руками. Он не решался войти, чтобы попрощаться с ней, потому что не мог, не имел сил смотреть на человека, давшего ему жизнь, а теперь умиравшему у него на глазах. Теперь он ощутил такое же сильное волнение, почти физическое, зная: в таких местах пахнет лекарствами и смертью, и каждое слово может оказаться последним, и он не был готов к этому снова, не сейчас, не после всего, что случилось.
– Стелла, вы идите, – сказал Деко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри у него всё сжалось от напряжения. – Я подожду здесь. Это ваш момент, не мой.
Она кивнула, сжала его руку на секунду – быстро, благодарно, но с такой силой, что Ерофей почувствовал, как её пальцы впиваются в его ладонь, словно боялась, что если отпустит, то упадёт в бездну, из которой нет возврата, – и скрылась за дверью реанимационной палаты.
Деко остался в коридоре один, если не считать медсестёр, которые сновали туда-сюда с капельницами, картами в руках и подносами, не обращая на него никакого внимания, потому что для них он был просто очередным посетителем, одним из многих, кто каждый день ждёт у дверей реанимации хороших или плохих новостей.
Ерофей сел на пластиковый стул и попытался успокоиться, но мысли снова и снова возвращали его в прошлое, в те дни, когда точно так же сидел в подобном коридоре, но на другом этаже, и ждал не спасения, а конца. Он смотрел на белые стены, на кафельный пол, на двери с табличками «Посторонним вход воспрещён» и чувствовал, как знакомое чувство тревоги поднимается, сжимает грудь, мешает дышать.
И тут его как молнией пронзило: Званцева! Береговой! Чёрт побери, как же он не подумал о них раньше?! Ведь если они появятся здесь, увидят его, то всё, узнают, вызовут полицию, и тогда ничто не спасёт его от разоблачения, ни легенда Дмитрия Свиридова, ни даже помощь, которую он оказал Стелле и её матери. Деко вжал голову в плечи, стараясь казаться менее заметным, но какое там! С его-то ростом в сто восемьдесят четыре сантиметра и широкими плечами он всегда привлекал внимание, даже когда не хотел этого.
«Как же можно было так облажаться?!» – недовольный собой, думал он, и теперь всякий раз, когда мимо проходил кто-то в белом халате, старался не встречаться с ним взглядом, отводя глаза в сторону или делая вид, что рассматривает информационный стенд на стене. Заодно приметил и несколько камер видеонаблюдения, оценивая, насколько хорошо они могут зафиксировать его лицо и насколько это опасно, если кто-то из старого персонала клиники всё-таки решит просмотреть записи.
Была надежда, впрочем, что его внешность теперь отличается от той, какая была у него в Норвегии, когда он работал под другой легендой и носил другое имя, – причёска, одежда, суточная щетина на лице делали его менее узнаваемым, и Ерофей надеялся, что этого достаточно для того, чтобы старые знакомые, если появятся, не узнали сразу. Решив, что лучшая оборона – нападение, Деко остановил первую попавшуюся медсестру и спросил, стараясь, чтобы голос звучал максимально естественно и непринуждённо:
– Простите, а как мне найти доктора Званцеву?
– Ой, а её тут нет, – ответила медсестра, даже не взглянув на него, потому что была занята какими-то бумагами в своей папке. – Она в декретном отпуске, уже месяца два как.
– Тогда, может быть, доктор Береговой, её муж?
– Он будет только после шести часов, вечером. Если хотите, можете оставить записку или подойти позже.
– Благодарю, – ответил Деко, чувствуя, как внутри него медленно отпускает напряжение, которое сжимало грудную клетку с того самого момента, как осознал возможную опасность. Заодно сделал пометку в голове: больше так не ошибаться, потому что клиника Земского для него – не просто лечебное учреждение, а настоящая «серая зона», где на каждом углу могут поджидать опасности, и к ним нужно быть готовым заранее, а не когда они уже возникнут.
Спустя десять минут Стелла вышла из палаты, и Ерофей увидел, что её лицо посветлело, глаза уже не были такими красными, как утром, – она держалась, хотя усталость всё ещё чувствовалась в каждом её движении, в том, как она поправляла сумку на плече и как переступала с ноги на ногу, словно не зная, что делать дальше.
– Дмитрий, мама пришла в сознание, – сказала она, и в голосе её слышалась надежда, которую она, кажется, боялась выпустить наружу, чтобы не спугнуть её слишком рано. – Она спросила, кто её спас, и я ответила, что вы. Теперь она хочет вас поблагодарить. Вы не против, если мы зайдём к ней на минуту?
– Конечно нет, – ответил Ерофей, поняв, что дальше отнекиваться бесполезно, и они вместе вошли в палату, где Анна Владимировна лежала на кровати, обложенная подушками, с капельницей в руке и кислородной маской на лице, которая, впрочем, не мешала разглядеть выражение её глаз – такое можно встретить у людей, только что вернувшихся с того света, когда они смотрят на мир с жадностью и благодарностью, словно каждый вдох для них – подарок, который они не ожидали получить.
– Дмитрий, – сказала она слабым голосом, протягивая к нему руку, и Ерофей взял её, чувствуя, как холодны её пальцы, как слабо пожатие. – Спасибо вам. Я не знаю, чем вас отблагодарить, но буду молиться за вас всю оставшуюся жизнь, потому что вы спасли мне жизнь.
– Не надо молиться, – ответил Ерофей, сжимая её руку осторожно, чтобы не причинить боли. – Надо жить. Это лучшая благодарность.
Она слабо улыбнулась, и Стелла, стоявшая рядом, сказала, что им пора уходить, потому что маме нужно отдыхать, а не разговаривать с гостями, и они вышли в коридор, где Белова, которая всю дорогу до выхода молчала, вдруг остановилась. Ерофей увидел, как она замерла, словно собираясь с духом, чтобы задать вопрос, который мучил её, наверное, с той самой минуты, как они встретились в бассейне в первый раз.
– Дмитрий, – сказала она, и в голосе её слышалась решимость, которая, видимо, зрела в ней всю ночь, пока она лежала без сна и думала о случившемся. – Я хочу вас кое о чём спросить. Вы не обязаны отвечать, но мне это нужно, потому что если не спрошу, то не смогу спать спокойно.
– Спрашивайте, конечно, – ответил Ерофей, чувствуя, как внутри него поднимается напряжение, которое он старался не показывать.
Она помолчала несколько секунд, потом заговорила, и слова её лились быстро, словно боялась, что если остановится, то не сможет продолжить:
– Почему вы это делаете? Зачем вам всё это? Лекарство, которого нет в России. Вы приехали ночью, когда я позвонила, и ждали здесь, пока врачи боролись за маму. Мы знакомы всего несколько недель, а вы делаете для нашей семьи больше, чем люди, которых знаю годами. Не понимаю, Дмитрий, почему чужой человек, простите, конечно, делает для нас такое.
Ерофей смотрел на неё и понимал, что врать бесполезно. Давно уже заметил, что у Стеллы особое чутьё на людей. Стоило ему хотя бы немного сфальшивить, как она подспудно напрягалась. Но сказать правду тоже нельзя – кураторы не прощают слабости, а правда в данном случае была слабостью, которая могла стоить ему не только задания, но и жизни.
– Стелла, – тихо сказал он. – Я не хочу, чтобы вы думали, что делаю это из каких-то корыстных побуждений. Помогаю вам, потому что не могу иначе.
– Почему не можете?
Ерофей помолчал, собираясь с мыслями, и понимая, что сейчас скажет то, что никогда не говорил никому.
– Моя мать умерла в такой же больнице, – сказал он, и голос его оставался ровным, хотя внутри что-то болезненно сжалось, как это всегда случалось, когда он возвращался к этим воспоминаниям. – Это было давно, много лет назад. Она болела раком, врачи сказали, что ничего нельзя сделать, и остались считанные дни. Я часто приходил к ней, сидел рядом, держал за руку, и ничего не мог изменить. Просто смотрел, как она уходит, и ничего не мог сделать. Это мучительное состояние беспомощности терзает меня до сих пор.
Он перевёл дыхание и продолжил, глядя куда-то в стену за её плечом, потому что смотреть в глаза Стелле, рассказывая это, было трудно – слишком много боли старых ран, которые никак не хотели затягиваться до конца.
– Когда она умерла, я поклялся себе, что если когда-нибудь смогу помочь кому-то избежать того, что пережила она, сделаю. Не ради благодарности – просто потому, что не хочу, чтобы другие чувствовали то же самое, что я тогда. Бессилие, когда смотришь на умирающего на твоих глазах человека, а ты не можешь ничего сделать, – это хуже любой боли и страха, который я когда-либо испытывал в своей жизни. Вот почему я вам помогаю.
Стелла молчала. Ерофей наконец посмотрел на неё и увидел, что её глаза влажные, но она не плачет. Она шагнула к нему и положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце, и Ерофей почувствовал тепло её руки через ткань рубашки, и это прикосновение было таким простым и неожиданным.
– Спасибо вам, – сказала она. – За то, что вы есть и что делаете. Не знаю, как вас благодарить, но запомню это навсегда.
– Не надо, – ответил он, чувствуя, как её ладонь всё ещё лежит на его груди, и сердце бьётся быстрее, чем должно. – Просто живите. Это лучшая благодарность. И пусть ваша мама поскорее выздоравливает.
Они вышли из клиники, и солнце уже поднялось выше, заливая улицы жёлтым светом, и город после ночного дождя блестел тысячами маленьких зеркал – лужи, крыши машин, стёкла домов, всё отражало свет, он был таким ярким и чистым, что Ерофей на мгновение зажмурился, –глазам стало больно смотреть на эту красоту после долгой ночи.
– Я отвезу вас домой, – сказал он Стелле, открывая дверцу машины. – Вы поспите, приведёте себя в порядок, а вечером заеду за вами, и мы снова поедем к маме.
– Вы уверены, что хотите этим заниматься? – спросила она, садясь на пассажирское сиденье. – Вы и так уже столько для нас сделали.
– Уверен, – ответил он, и это была правда. – Садитесь.
Он закрыл дверцу, обошёл машину и сел за руль. Когда они тронулись, Стелла молчала, глядя в окно, и Ерофей тоже молчал, потому что знал – иногда лучшее, что можно сделать, это просто быть рядом и не говорить лишнего. Она уснула почти сразу, как они выехали, голова наклонилась к плечу, дыхание стало ровным, и Ерофей посмотрел на неё краем глаза, думая о том, как странно устроена жизнь: он вернулся в этот город ради мести, а теперь везёт домой женщину, мать которой лежит в реанимации, и чувствует, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Не хочет уезжать и отчитываться перед кураторами, а ещё думать о том, что скоро ему придётся либо завербовать Белову, либо исчезнуть из её жизни навсегда. Или… сделать так, чтобы она сама исчезла.
Деко остановился у её дома, и девушка проснулась, когда он заглушил двигатель, открыла глаза и посмотрела на него сонным, ещё не совсем проснувшимся взглядом.
– Мы приехали, – сказал он. – Идите, отдыхайте. Я позвоню вам вечером, перед тем как выехать. Хорошо, что сегодня суббота. И нам не нужно на работу.
Она вышла из машины, посмотрела на него через опущенное стекло.
– Спасибо вам, Дмитрий, – сказала она. – Я не знаю, что бы делала без вас.
– Не за что, – ответил он. – Отдыхайте. Силы вам ещё понадобятся.
Белова ушла, и Ерофей смотрел, как она входит в подъезд, как её фигура исчезает за металлической дверью, как хлопает замок, и только потом взял телефон и набрал номер Призрака.
– Всё в порядке, – сказал он. – Она дома. Я возвращаюсь в квартиру. Жди меня там.
– Понял, – ответил Призрак. – Как она?
– Устала. Переживает. Но держится.
– А ты?
Ерофей задумался на секунду, глядя на подъезд, за которым скрылась Стелла, и чувствуя, как внутри него медленно отпускает напряжение последних часов.
– Жить буду, – хмыкнул в ответ, сбросил вызов и выехал с парковки.
Пока ехал, он думал, что как странно получается. Его жизнь снова раскололась на две половины – до встречи с этой женщиной и после. В той жизни, которая настала теперь, трудно найти место для холодного расчёта и чётких инструкций, потому что он впустил в себя нечто тёплое и опасное одновременно, и теперь не знал, как с этим жить дальше.