Весь день в доме царила атмосфера, которую можно было описать только как «магический дебош». Если утром мы дрожали от пережитого страха, то к обеду он сменился нарастающим раздражением.
Из бани валил такой густой и ароматный пар, что казалось, там решили отварить в меду, целую рощу сосен. Оттуда доносились шлепки вениками и бас Тихона:
- Поддай еще! У меня пятки еще не до конца оттаяли! Столько лет в сырости, ироды! Столько лет!
Платон в ответ что-то басовито рычал, и следом раздавался звук шипящей на раскаленных камнях воды.
Мы же сидели на кухне, глядя на остывающий чай. Вдруг пространство у стола пошло рябью, и из воздуха материализовался Трофим. Видок у него был еще тот... Рубаха расстегнута, волосы растрепаны, а в руках домовой сжимал пузатую четверть с мутной жидкостью, в которой плавала какая-то подозрительная еловая шишка.
- Скучаете? - радостно поинтересовался Трофим, свободной рукой нашаривая на тарелке бутерброд. - Мы там это... воссоединяемся. Семейные узы укрепляем. Тихона парим, а то от него всё еще кладбищем несет, всю баню провонял!
- Ничего себе посиделки! – возмущенно протянула Гликерия, когда Трофим, прихватив закусь, начал медленно растворяться в воздухе. - Мы, значит, спасли этого рыжего, чуть в могилу вместе с ним не легли, а нас даже на вечеринку не пригласили! Вот это благодарность! Еще и собаку нашу приманили! Крутится там со щенками вместе!
- Куда тебя пригласить должны были? В баню? - я скептически приподняла бровь. - Вот уж спасибо. Ты слышала, как они там хлещутся? Я туда не пойду, даже если мне пообещают бессмертие и безлимитный кредит в «Золотом яблоке»…
Не успела я договорить, как Трофим возник снова.
- Слышь, хозяйки, - заговорщецки прошептал он. - Там Тихон требует «чего-нибудь остренького». У вас горчица есть?
- Обойдетесь! – рявкнула Гликерия. - Иди и передай братьям: если они через десять минут не прекратят орать свои пошлые частушки про русалок, я лично пойду и шваркну на вас ведро ледяной воды!
Трофим исчез, оставив после себя легкий запах перегара, хвои и банного мыла. А через минуту из бани донесся дружный хохот и оглушительный всплеск - видимо, кто-то из братьев решил нырнуть в колодец прямо из парилки.
Я подозрительно прищурилась, глядя в окно на старый журавль колодца, который еще вчера сиротливо скрипел над пустым срубом.
- Слушай, - я повернулась к подруге, - мне не почудилось? Но колодец же был пересохшим. Мы по воду на улицу ходили!
- Так дом и двор оживают. С появлением этих развеселых братьев. Они же как батарейки для этого места, - вздохнула Гликерия. – Магия…
Я кивнула, а потом медленно повернула голову в сторону темного коридора.
- Странно, тебе не кажется, что сквозняком тянет?
Девушка тоже замерла, глядя в полумрак.
- Да вроде бы всё закрыто. Я лично все щеколды проверила.
Я поднялась и, миновав коридор, заглянула в комнату. В ней стоял странный, сладковато-гнилостный запах. У меня все похолодело внутри. В открытую форточку медленно заползало нечто. Оно напоминало хмель - длинные, гибкие стебли с цепкими усиками, но цвет у него был пугающий: ярко-алый, переходящий в бурый, как запекшаяся кровь. С влажным, чавкающим звуком красные присоски липли к стеклу, оставляя на нем мутные розовые следы. Стебель, толщиной в палец, пульсировал, словно по нему качали жидкость. Он уже почти преодолел раму и уверенно тянулся к подоконнику, ощупывая дерево слепыми, дрожащими отростками.
- Гликерия! – крикнула я, и она тут же возникла за моей спиной. Увидев кровавые щупальца, заползающие в комнату, девушка на мгновение лишилась дара речи, а потом выдала серию таких заковыристых выражений, от которых у меня вспыхнули уши.
Я сорвалась с места, вылетела на крыльцо и, едва касаясь босыми ногами влажной травы, помчалась к бане. От постройки всё еще валил густой пар, а изнутри доносился мужской гогот. Распахнув тяжелую дубовую дверь, я резко отвернулась. В предбаннике во всей своей первозданной красе стояли три брата.
- Хороши защитнички! – процедила я. - У нас в дом кровавые жилы лезут, в форточку уже полметра этой дряни затекло, а они тут телеса греют!
И не дожидаясь ответа, бросилась обратно, резко затормозив у стены дома, прямо под окном.
По ней, извиваясь и пульсируя, ползли те самые багровые плети. Они напоминали не столько растения, сколько живые вены, вырванные из огромного организма. На их поверхности лопались мелкие пузырьки, выделяя едкую, липкую слизь, которая с шипением разъедала старую краску на наличниках. Мой взгляд переместился вниз. В старом ржавом ведре булькала и перекатывалась густая субстанция, напоминающая деготь, перемешанный с требухой. Именно из этого ведра, как из адского котла, медленно вытягивались, утолщались и ползли вверх красные щупальца «жил». Они чавкали, засасывая воздух, и тянулись к теплу живого дома, словно жаждущие крови паразиты.
- Так вот ты откуда... – прошептала я, глядя на то, как очередная «жила» с влажным хрустом отделилась от варева и, извиваясь, устремилась к окну.
За моей спиной раздался лай, а потом и топот. После чего прозвучал голос Трофима:
- А-а-а-а… это ведьмовская петля… После смерти ведьмы, другие должны были съесть сгусток её самой сути, магического огня, заключенного в плоть, похожую на спелую ягоду. Ритуал был создан, чтобы сила ведьмы не ушла в никуда, не распалась без толку, а растворилась в остальных. Разделилась между теми, кто пришёл проводить её в последний путь. Но, похоже, пирог выбросили… Вы? Правильно я понимаю?
Я обернулась и кивнула, успев отметить, что мужчины хотя бы надели штаны. И на этом, как говориться, спасибо.
- Ведьмовская петля начала черпать силы из окружающего пространства. Она жаждет поглотить источник жизни этого дома, - добавил Трофим.
- И что нам делать? – я приподняла брови.
- Мы можем уничтожить это, - лениво произнёс Платон. - Но лично я бы посоветовал сохранить. Запечатать в какой-нибудь ёмкости. Такая гадость может быть не только угрозой, но и источником некой мощи.
Трофим и Тихон закивали, соглашаясь.
- Запечатывайте! - раздался нетерпеливый голос, и в окне появилась голова Гликерии.- Только можно побыстрее?!
Тихон едва заметно поманил пальцем небольшой просмоленный бочонок, лежащий у покосившегося сарая. И он как живой, запрыгал по неровной земле, направляясь к дворовому. Бочонок остановился прямо у ног мужчины, и он выдернул пробку из его горлышка, произнося странные слова:
- Вяжу тя, криве змие, во кругъ железныи! Запираю тя, духъ блудныи, въ древо и прахъ! Да не изыдеши, да не разльешися, отъ днесь и во векы векомъ!
Багровые жилы на стене задрожали, а затем мерзкая жижа из ведра начала просачиваться в зияющее отверстие бочонка.
Она текла неохотно, словно пыталась удержаться в своей проклятой колыбели, но заклинание дворового было сильнее. Бочонок впитал в себя эту чудовищную субстанцию по его деревянным стенкам пробежали едва заметные, тёмные трещины, словно вместилище с трудом сдерживало заключенную в нём тёмную мощь…