Мрачная поляна в лесу казалась шрамом на теле земли. Здесь даже время густело, превращаясь в липкий, тягучий деготь. Росшая на этом пятачке трава, лишенная солнечных лучей, имела странный, ядовито-малахитовый оттенок. А пни, облепленные скользким серым мхом, походили на черепа древних великанов, вросших в дёрн. Небо над поляной, было словно расколото надвое: с одной стороны догорал болезненно-желтый закат, а с другой – наползала тёмная туча, из брюха, которой доносилось глухое ворчание.
Деревенские ведьмы собрались вокруг Марфы, сидящей на поваленном дубе, и жадно ловили каждое её слово.
- Слушайте волю мою, сестры, - тихо сказала старуха. - Голос человечий - это нить, что связывает душу с миром. Оборвем нить, и душа окажется в темнице. Нам надобно сотворить «Молчаливый узел». Завтра, как только выпадет роса, но солнце еще не успеет выпить слезы земли, вы пойдете к трем ручьям. Наберите там воды и ни слова не пророните, пока домой не воротитесь.
Марфа достала из корзины три клубка. Один был сплетен из конского волоса, другой из крапивной нити, а третий из черных женских кос, срезанных с покойниц. И заплетая их в одну косу, продолжила:
- Обряд начнем, когда сова трижды позовет ночь. Разведём костер из осины и заговоренных тополиных щеп. А потом бросим туда три куколки-немолвы, выкупанные в воде из трёх ручьёв. У каждой во рту должна быть зашита сорочья кишка и полынная труха. Запоминайте заклинание! «Как мертвый в гробу не кричит, как камень в воде молчит, так и девкам слова не вымолвить!».
Марфа обвела своих товарок тяжелым взглядом и подняла над головой три переплетенных клубка.
- Но пламя - это лишь начало! Когда костер прогорит до седых углей, вы достанете куколок из пепла и обмотаете этими нитями крест-накрест. На каждый узел навязывайте своё проклятье: первый узел - на язык, чтобы онемел; второй - на горло, чтобы пересохло; третий - на грудь, чтобы крик внутри камнем застыл. Один клубок с немолвой закопаем под калиткой, чтобы голос наружу не вышел. Второй закинем на крышу в трубу, чтобы крик в дым превращался. А третий оставим на перекрёстке… Но помните, сестры: нечистая сила задарма горло чужое не перекусит… И за помощь надобен кровавый откуп. Когда немолву на перекрестке бросите, положите рядом ещё тёплое сердце черного петуха. И самое главное... Каждая из вас, кто узел вязал, должна срезать у себя с левой руки по ногтю вместе с кожей до первой крови и бросить рядом. Черт гадости делать любит, но он должен знать, чью волю исполняет и чьим мясом его угостили.
Главная ведьма швырнула сплетенную косу под ноги ведьмам, и трава в том месте мгновенно почернела.
- Если хоть один узел ослабнет, или что-то пойдёт не так… колдовство обернется против вас самих. Идите…
Солнце окончательно поглотила наползающая туча. Ведьмы встали со своих мест и растворились в лесной чаще. Марфа тоже поднялась. Она уже собиралась уходить, как вдруг замерла. Её голова дернулась, ноздри хищно затрепетали, втягивая воздух. Старуха повела носом, словно старая волчица, почуявшая чужака на своей меченой тропе. Взгляд ведьмы скользнул по зарослям лещины, задержался на мгновение на дрожащей тени папоротника, но поляна хранила могильное спокойствие.
- Почудилось, что ли… - проворчала Марфа. - Лес нынче странный…
Опираясь на узловатую клюку, она медленно заковыляла прочь. Едва шаги старухи затихли, заросли раздвинулись, и оттуда показалась массивная голова черной собаки. В её глазах, направленных вслед ведьме, на мгновение вспыхнуло красное пламя. Тина зарычала, обнажив клыки, а потом сорвалась с места. Она не побежала по утоптанной тропе, а стрелой метнулась сквозь ельник, почти не касаясь лапами земли и мягкого мха.
* * *
На подворье кипела работа, невидимая глазу простого смертного. Дворовой наводил хозяйский порядок. Он не любил небрежности: стоило ему щелкнуть пальцами, как покосившиеся сараи, годами вбиравшие в себя сырость, с натужным скрипом выправлялись. А из темных углов, повинуясь его немому приказу, вихрем вылетал мусор: истлевшая ветошь, битая посуда и соломенная труха сами собой взмывали в воздух и уносились прочь, в овраг. Двери, висевшие на одной петле, вдруг вставали в пазы, а ржавые засовы начинали скользить мягко, будто смазанные лучшим маслом. Тихон заставил старые грабли, лопаты и вилы выстроиться вдоль свежевыструганных стен, а старую упряжь очиститься от пыли и заблестеть медными бляхами.
Потирая руки, он довольно огляделся и собрался было выпить брусничного морса, как во двор влетела Тина. Собака тяжело дышала, её запавшие бока ходили ходуном. Она замерла перед Тихоном, и он встревожено присев рядом, зарылся пальцами в густую шерсть на загривке:
- Ты чего, красавица моя? Не иначе случилось чего?
Тина уставилась на дворового своими невероятными, умными глазами. Между ними тут же протянулась невидимая нить. Через некоторое время Тихон резко выпрямился, получив информацию.
- Ах, вы ж кикиморы подзаборные! Шаболды кладбищенские, плесенью порченные! Ты посмотри, чего удумали! - он обернулся к дому и по-особенному свистнул, созывая «своих». - Ну, ничего. Мы им хвосты накрутим…
Не прошло и минуты, как мужчины собрались у бани.
- Что стряслось, Тихон? – спросил Платон, скручивая очередной берёзовый веник.
- Ведьмы надумали девок наших голоса лишить! Чтобы они не могли в случае чего на помощь позвать, когда те за семенами потянутся, - ответил тот.
- Вод же подштанники лешего! - в сердцах воскликнул банник. - Да они хоть знают, в чей огород сунулись? Пусть только попробуют!
- Немолв ведьмы хотят под калитку зарыть, на крышу в трубу закинуть и на перекрёсток отнести, - быстро заговорил Тихон, пересказывая вести, принесенные псом.
Трофим опасно прищурился.
- Ну, мы им устроим ночку! С мётлами наперегонки полетят…
- Да запросто! - хмыкнул Платон. - Вот только как мы к перекрестку доберемся?
- Здрасте, приехали! - Трофим удивлённо взглянул на него. - Ты, брат, видать, в пару пересидел, память размякла? Тот перекресток на границе наших владений! Уж туда-то наших сил хватит!
Троица переглянулась, и в ночной тишине раздался их дружный, предвкушающий хохоток, от которого у любого случайного прохожего мороз бы пошел по коже.
продолжение