«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 67
В то самое время, когда в Нижнем Новгороде одна семья впервые за долгое время позволила себе вздохнуть свободнее, в Санкт-Петербурге, под крышей старого дома, уже более ста лет принадлежащего семье Васнецовых, воцарилось и расползлось по всем углам, словно чёрный дым, страшное горе. Известие о гибели Петра Алексеевича поразило Варвару Алексеевну так глубоко, что в первые часы родители, сами испытавшие невероятную боль, всерьёз испугались за рассудок дочери. Удар был слишком тяжёл, а скорбь – чрезвычайно велика.
Три дня Варвара Алексеевна не выходила из своей комнаты. Еда, которую приносили служанки, оставалась нетронутой. Лишь стакан воды время от времени пустел, а горничным было велено непременно следить, чтобы в комнате дочери не становилось темно. Что же до родителей, то глава дома Алексей Христофорович постарался отвлечься от печальных мыслей, занимаясь своим столярным делом, – он пристрастился к этому занятию после того, как Варвара вышла замуж, старому генералу стало грустно без дочери.
Мать, Аглая Ильинична, периодически заглядывала в покои своего теперь единственного ребёнка, спрашивала, всё ли у Вареньки хорошо, и когда слышала в ответ «Всё хорошо, матушка», удручённо удалялась, понимая, что дочь лишь старается соблюдать приличия, а что там в её израненной душе творится, одному Богу известно.
Часами Варвара Алексеевна сидела в кресле, неподвижная, словно статуя, и смотрела на портрет своего покойного брата, написанный лет десять тому назад безвестным художником. Петя на нём был изображён в виде лихого гусара, восседающего на вороном коне. Живописец зачем-то придумал, будто его персонаж находится во Франции, заехал на высокий холм и оттуда рассматривает виднеющийся вдали Париж. Всё выглядело так, словно Пётр Васнецов прибыл покорять столицу наполеоновского государства.
Прежде эта картина забавляла Варвару Алексеевну. Теперь она смотрела на неё печально. Мысли её блуждали далеко, и она каждое утро говорила себе, что нужно заставить себя жить дальше. Ведь совсем скоро привезут тело Пети, и его нужно будет похоронить. Она ведь не может пробыть здесь в этот страшный день.
Аглая Ильинична, добрая чувствительная женщина, уходя от двери дочерней комнаты, шла в маленькую домашнюю часовенку, где тихо молилась. Материнское сердце рвалось к Варе, хотелось обнять дочь и прижать к себе, как в детстве, но многолетний жизненный опыт подсказывал, что бывают страдания, в которые не следует вторгаться даже с любовью.
Отставной генерал переносил несчастье по-своему. Он сделался необыкновенно молчалив. Прежняя бодрость исчезла, лицо осунулось, а густые седые брови всё чаще сходились на переносице. Иногда он часами сидел в кабинете, задумчиво глядя в окно, иногда медленно прохаживался по комнате, тяжело вздыхая. Потом, махнув рукой, уходил в мастерскую, где пилил, строгал, сверлил…
Жена несколько раз пыталась заговорить с ним, но Алексей Христофорович только качал головой и погружался в свои мысли. Он оплакивал сына и тревожился за дочь, которую любил всей душой. В какие-то моменты ему страшно хотелось отправиться в Нижний Новгород, найти этого негодяя князя Барятинского и пустить ему пулю в лоб, отомстив за гибель сына. Но потом старый генерал печально вздыхал и крестился, понимая, что не имеет права совершить такого ужасного преступления.
«Всё просто, когда ты на войне и видишь перед собой непримиримого врага, желающего твоей погибели, – рассуждал Васнецов, прохаживаясь по кабинету, заложив руки за спину. – И совсем другое дело, когда твой враг где-то далеко, и вы не на поле брани, чтобы всё решить одним выстрелом».
Потом вдруг Алексею Христофоровичу нестерпимо хотелось всё-таки поехать и вызвать Льва Константиновича на дуэль. Но спустя несколько минут и эта мысль растворялась в небытии, стоило ему лишь представить, как кинется в ноги Аглая Ильинична, умоляя мужа не совершать глупую ошибку. Потому всё, что оставалось старому генералу, это мучительно страдать, мучаясь от невозможности отомстить за сына и надеяться лишь на то, что возмездие настигнет князя Барятинского.
На четвёртый день Варвара Алексеевна сама отворила дверь своей комнаты. Мать, увидев её, невольно всплеснула руками. Молодая женщина заметно похудела, лицо её побледнело, а под глазами залегли тени бессонных ночей. Но держалась она прямо, с тем достоинством, которое прививается не столько воспитанием, сколько привычкой владеть собой. На ней было простое чёрное платье – траур по брату.
Нежно приветствовав матушку, она направилась в кабинет отца. Алексей Христофорович в это время возился со своими «Записками о русско-турецкой войне 1828-1829 годов», – его историческим исследованием, которым он занимался уже много лет, выйдя в отставку. Услышав шаги, генерал поднял голову от бумаг и, увидев дочь, поспешно поднялся навстречу.
– Варенька, как ты, милая? – волнительно спросил он.
– Здравствуйте, батюшка. Я стараюсь не поддаваться унынию. Вы же знаете, это великий грех. Хотя на душе очень тяжко.
– Я понимаю, хорошая моя, всё понимаю, – Алексей Христофорович обнял дочь и погладил её по спине.
Когда Варвара отстранилась, она сказала:
– Батюшка, я буду подавать в собственную Его императорского Величества канцелярию прошение о раздельном проживании.
Старик замер. Несколько мгновений он смотрел на дочь так, словно не вполне понял смысл услышанного.
– Что? – выговорил он наконец. – Господи помилуй, Варя! Да что ты говоришь? Какой позор! Что станут говорить люди? Что скажут наши знакомые? Ты подумала о фамилии, которую носишь? Нет-нет, Варенька, это никак невозможно. Весь свет наш не поймёт. Ты только представь, какие слухи поползут по Санкт-Петербургу. Дочь генерала Васнецова собралась разводиться?
– Я думала об этом три дня, батюшка, – твёрдо ответила Варвара Алексеевна. – И поняла, что большего позора, чем жить с человеком, повинным в смерти моего брата, для меня быть не может. К тому же, я уже рассказывала о том, что Лев Константинович практически растранжирил всё наследие своей семьи. Большая часть принадлежащих ему земель заложена и перезаложена. Не исключаю, что такая судьба постигла даже усадьба Покровское.
Генерал вернулся к массивному письменному столу, тяжело опустился в кресло.
– То есть ты, Варвара, я так понимаю, ещё и собралась обратиться к государю-императору с прошением о разводе?
– Я тоже думала об этом, батюшка. Но развод почти недостижим. Такие дела тянутся годами, да и дозволение на них даётся редко. Но раздельное проживание допускается законом. Подобные случаи уже бывали. Я не хочу более жить под одной крышей с человеком, который убил Петра. Я не желаю смотреть, как он губит состояние и разоряет всё, что ещё осталось. Я обязана защитить своё приданое, пока от него не исчезли последние следы.
Генерал Васнецов провёл рукой по лбу и поднялся. Он несколько раз прошёлся по кабинету, потом остановился возле дочери.
– Ты уверена, Варя?
– Уверена, батюшка.
– А если Лев Константинович станет возражать?
– Его согласия я спрашивать не намерена. Закон позволяет жене требовать раздельного проживания, если муж ведёт себя недостойно. А что ещё можно назвать недостойным поведением? Он лишил жизни моего брата. Он разоряет имение. Он унижал меня при посторонних. Чего же ещё ждать? Пока я паду от его руки.
– Господи, помилуй, – произнёс Алексей Христофорович и потом надолго замолчал. Всё воспитание его, привычные представления об укладе дворянской жизни, и особенно в части её, касающейся семьи и брака, восставали против подобного шага. В его молодости семейные несогласия старались скрывать, а жена, как бы тяжело ей ни приходилось, терпела и молчала. Но, глядя на дочь, он понимал, что перед ним не капризная избалованная женщина, не особа, увлёкшаяся новомодными идеями, а глубоко несчастный человек, доведённый до последней черты.
Всё значительно осложнялось и мыслями о том, что его собственный сын погиб от руки зятя. Наконец генерал тяжело вздохнул.
– Хорошо, дочь моя. Я поговорю с нашим ходатаем по делам. Помнишь его? Человек он умный и честный. Не раз выручал нас в трудных обстоятельствах.
При этих словах Варвара Алексеевна впервые за несколько дней не смогла сдержать слёз. Генерал снова обнял её, и они долго стояли молча. Аглая Ильинична, остановившаяся в дверях, плакала и крестилась, благодаря Господа хотя бы за то, что дочь её вновь заговорила и перестала носить своё горе в полном одиночестве.
На другой день генерал отправился к ходатаю. Тот внимательно выслушал его и наконец покачал головой.
– Дело непростое, ваше превосходительство. Подобные иски встречаются редко, и судьи относятся к ним по-разному. Однако шансы у нас имеются. Необходимо доказать, что князь Барятинский проявлял жестокость, растратил приданое супруги и виновен в гибели её брата. Если всё это будет установлено, суд может удовлетворить прошение и обеспечить защиту имущества вашей дочери.
– А расходы? – спросил генерал.
– Немалые, – признался ходатай. – Но я постараюсь не доводить дело до излишних трат. Если же мы добьёмся успеха, часть издержек можно будет взыскать с ответчика. Но это лишь в том случае, ваше превосходительство, если у него что-то будет.
В тот же день прошение было подано. В нём Варвара Алексеевна подробно изложила всё, что ей пришлось испытать за годы брака: грубость мужа, постоянные унижения, растрату её приданого, жестокое обращение с крепостными и, наконец, убийство брата. Она просила суд о раздельном проживании и о защите принадлежащего ей имущества.
Вслед за этим семье Васнецовых пришлось на некоторое время отложить заботы о решении супружеской жизни Варвары Алексеевны. В Санкт-Петербург из Нижнего Новгорода доставили тело Петра Алексеевича. Родители и сестра покойного занялись его похоронами.
Известие о том, что дочь генерала Васнецова собралась раздельно жить с мужем, о чём подала соответствующее прошение в канцелярию императора, быстро разлетелось по Санкт-Петербургу. В гостиных, за карточными столами, в театральных ложах и на званых обедах только и говорили о княгине Барятинской, осмелившейся выступить против собственного мужа. Уже были известны и детали того документа, который подписала Варвара Алексеевна, но мало кто верил, что блистательный молодой аристократ Лев Константинович, который сверкал на балах и искрил остроумием в домах столичной знати, оказался таким ужасным человеком.
Лишь немногие дамы горячо одобряли поступок Васнецовой.
– И правильно делает, – говорили они. – Терпеть такого человека – значит не уважать саму себя. Он убийца, разоритель и тиран.
Другие, преимущественно мужчины и особенно пожилые господа с пышными бакенбардами, качали головами.
– Скандал, господа, настоящий скандал! Жена обязана повиноваться мужу. Что же будет, если каждая начнёт жаловаться на своего супруга?
– А вы сами пожелали бы жить с человеком, повинным в смерти вашего брата? – спрашивали третьи.
– Брат братом, а муж мужем, – упрямо отвечали первые. – Семейные дела не для публики.
Но сама Варвара Алексеевна уже не прислушивалась ни к осуждению, ни к одобрению. После долгих лет унижений и страха чужое мнение перестало иметь для неё прежнюю власть. Она терпеливо ожидала решения суда и впервые за много лет чувствовала, что распоряжается собственной судьбой.