«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 66
Нижний Новгород стоял уже на исходе третьей недели февраля. Зима, ещё недавно державшая город в суровых объятиях, мало-помалу ослабляла хватку. Морозы уже не кусались с прежней злостью, а солнце, словно утомившись долгими месяцами ранних сумерек, стало задерживаться на небосклоне дольше, щедро разливая по снегам бледное, но ласковое сияние. В такие дни даже воздух казался иным, и в сердце человека невольно пробуждалась надежда, будто сама природа обещала скорую перемену.
Именно в это время Ветлугин получил известие, которое впервые за многие недели заставило его улыбнуться искренне и спокойно. В гостиницу явился нарочный от Михайлы Львова и передал короткую записку, написанную знакомым крупным почерком: «Прибуду завтра къ вечеру. Есть важныя новости». Алексей Николаевич положил записку на стол и задумался: что бы это могло означать? Отец Анны – человек торговый. Не купец, поскольку в это сословие ему, бывшему крепостному, пробиться не так-то легко. Скорее, мещанин, а вот чем конкретно он занимается, титулярный советник не знал. Да и не интересовался: не у кого. Его протеже тоже не ведала. Жизнь отца для нее всегда оставалась загадкой. В том числе откуда у него столько денег, некогда предложенных князю Барятинскому, за её выкуп.
На другой день, когда за окнами уже сгущалась ранняя зимняя темнота, а в номере зажгли свечи, наполнившие комнаты золотистым, живым светом, в дверь раздался уверенный стук. Анна, сидевшая у окна с книгой в руках, подняла голову. Она давно уже не читала, а лишь задумчиво смотрела на строчки, не в силах сосредоточиться. Услышав стук, она быстро подняла глаза. Ветлугин тотчас встал и пошёл открывать.
На пороге стоял Михайло Львов. Весь в дорожном снегу, в тяжёлом тулупе, с раскрасневшимся от мороза лицом, он выглядел уставшим после долгой дороги. Но глаза его сияли такой радостью и таким торжеством, что титулярный советник невольно остановился, удивлённый. Никогда прежде он не видел Михайлу в подобном расположении духа. Казалось, тяжкая ноша, годами лежавшая у него на плечах, наконец была сброшена, и душа его впервые обрела долгожданный покой.
– Здравствуйте, Алексей Николаевич, – произнёс Михайло Львович, снимая тулуп вешая его на крючок. – Здравствуй, дочка.
– Добрый вечер, Михайло. Простите, не знаю, как величали вашего батюшку…
– Да полноте-с вам, не стоит…
– Я настаиваю.
– Пафнутием звали.
– Вот и прекрасно, Михайло Пафнутьевич.
– Здравствуйте, батюшка, – с тёплой улыбкой ответила Анна, когда мужчины поздоровались.
Отец ласково погладил её по плечу, после чего прошёл в гостиную. Там недопитым чаем, он тяжело опустился на стул, вытянул руки и несколько мгновений молчал, словно собираясь с мыслями после дороги. Ветлугин сел напротив. Анна устроилась рядом с отцом и с тревожным ожиданием смотрела ему в лицо.
– Есть у меня для вас новости, – произнёс Михайло Пафнутьевич, и улыбка его стала ещё шире. – И, слава Богу, новости хорошие. Я так торопился, что думал, лошадей загоню. Ан нет, выдержали, не подвели.
– Какие же, батюшка? – тихо спросила Анна.
– Сейчас расскажу. Всё расскажу, только по порядку.
– Батюшка, хотите горячего чаю?
– Не откажусь. И, если можно, перекусить чего-нибудь. С утра маковой росинки во рту не было.
Анна позвонила в колокольчик, и когда пришёл коридорный, распорядилась. Потом вернулась к отцу и Ветлугину. Михайло пригладил седую бороду и продолжил:
– Знакомы вам такие господа, как купец второй гильдии Воронин и отставной ротмистр Заборовский?
– Разумеется, – ответил Ветлугин. – Это те самые господа, которым князь Барятинский ухитрился заложить одно и то же своё имущество. Они даже жалобу на него подали в суд. Дело рассматривается, но боюсь, что это продлится неизвестно сколько: чиновная машина в нашем государстве работает, как плохо смазанная телега. И ещё неизвестно, какое решение примет суд. Если Барятинскому удастся кого надо «подмазать», то…
– А ничего у него не получится, – с удовлетворением кивнул Михайло. – Я выкупил у них закладные.
Анна удивлённо нахмурилась.
– Что значит – выкупили? – переспросила она. – Я не понимаю, батюшка. Зачем?
Михайло повернулся к дочери, и в его глазах вспыхнула тихая, почти отцовская гордость.
– А это значит, что теперь не они, а я – кредитор князя. Его долги принадлежат мне. И взыскивать их буду тоже сам. Когда пожелаю. То есть вот буквально немедленно!
Ветлугин невольно подался вперёд.
– И сколько же вам это стоило? – спросил он с интересом.
– Ну, это, уж простите великодушно, я говорить не стану даже такому уважаемому и благородному человеку, как вы, – спокойно ответил Михайло. – Обошлось в копеечку, спорить не стану. Но дело того стоит. Отныне князь Барятинский у меня – вот где! – и он показал увесистый кулак. – Его обязательства теперь в моих руках. А свои деньги, Алексей Николаевич, просто так не трачу. Пусть знает теперь барин: он передо мной в ответе.
Анна сидела неподвижно, поражённая услышанным. Лицо её побледнело, а в глазах появилось выражение растерянности и изумления. Она знала со слов отца, что он долгие годы много и тяжко трудился, откладывал деньги, жил скромно и никогда не позволял себе излишеств, но даже представить не могла, что у него накоплены такие средства, которых бы хватило на выкуп мельницы и рощи.
– Батюшка… – проговорила она дрогнувшим голосом. – Откуда же у вас такие деньги?
Михайло улыбнулся.
– Продал свою долю в торговом деле, – ответил он спокойно. – В том самом, которому посвятил почти два десятка лет. Начинал простым работягой. Потом в люди выбился, лесом торговал, хлебом, пенькой. Много лет копил понемногу.
Он замолчал, и лицо его вдруг стало серьёзным. Голос зазвучал тише.
– Для тебя, дочка… Всё это для тебя одной. Я ведь всю жизнь копил на твоё спасение. И вот, наконец-то… – Михайло не договорил, – горло стянуло спазмом. Он закашлялся.
Анна закрыла лицо руками. Плечи её едва заметно вздрогнули, но слёз уже не было – выплакала. Осталась лишь та тихая, глубокая боль, которая живёт в сердце без жалоб, да ещё где-то рядом с ней – надежда. Ветлугин молча наблюдал за ней, а затем перевёл взгляд на Михайлу.
– А что князь Барятинский? – спросил он после недолгой паузы. – Ему уже стало известно?
– Пока ещё нет, – ответил Львов, и в голосе его послышалось суровое удовлетворение. – Но скоро узнает. Воронин и Заборовский уже отправили ему письма, уведомляя, что долговые обязательства перешли в другие руки. Эх, как бы я хотел увидеть его лицо, когда он узнает, кто теперь его главный кредитор! – Михайло откинулся на спинку стула, и на губах его появилась улыбка. –Иной человек думает, что судьбу можно обмануть, а выходит – сама судьба терпеливо ждёт своего часа.
Глядя на Львова в этот миг, Ветлугин ясно понял, что перед ним сидит уже не усталый торговец, измученный годами забот, а отец, который наконец увидел возможность защитить своё дитя и потому обрёл силу, которую не способны сломить ни годы, ни лишения, ни человеческая несправедливость.
***
В Покровском, в ту самую ночь, когда Михайло Львов, озарённый редкой радостью, рассказывал в гостинице о своей маленькой, но столь долгожданной победе, в барском доме усадьбы Покровское царило совсем иное настроение. Лев Константинович, как и прежде, сидел один в своём кабинете. За окнами падал мокрый снег, ветер с сухим посвистом бился в ставни, а высокие свечи, расставленные на письменном столе, трепетали неровным пламенем, отбрасывая по стенам зыбкие тени.
Комната, прежде казавшаяся ему надёжной крепостью, теперь словно давила на него своим молчанием. Молодому барину было страшно одиноко. Он всё никак не мог прийти в себя после неожиданного отъезда Варвары Алексеевны. А теперь, когда застрелил на дуэли её родного брата, вдруг осознал, что вернуть жену едва ли получится. Он слишком глубокую обиду нанёс её семье. У русского дворянства нет традиции кровной мести. Но кто сказал, что можно забыть подобный проступок? Его замолить не получится.
Лев Константинович глубоко страдал. Он понимал, что простые извинения перед Варварой Алексеевной и её родителями не помогут. Даже если он прямо сейчас отправится к ним в Санкт-Петербург, приедет в дом и падёт на колени в надежде получить прощение, то едва ли его даже пустят на порог. Это одновременно страшно огорчало молодого князя и жутко злило. Он не желал ни перед кем чувствовать себя виноватым.
Пытался улучшить себе настроение тем, что рассуждал о праведности своего поступка. «В конце концов, почему я должен чувствовать себя виноватым? – думал он. – Пётр сам вызвал меня на дуэль. Он, видите ли, оскорбился моими словами. Надменный глупец! Мог бы просто пропустить их мимо ушей. Так ведь нет же, ему нужно было продемонстрировать свою гордыню. За что и поплатился, дурак…»
Но в то же время, в глубине души князь Барятинский прекрасно сознавал: ему самому стоило пойти на мировую. В конце концов, сделать тогда это было очень просто: пройти на другой этаж в номер, где остановился шурин, и поговорить с ним. Сказать, что злое слово «приживал» вырвалось случайно, и он на самом деле так о нём не думает. Хотя бы ради Варвары постараться прийти к примирению.
– Но теперь уж слишком поздно, – печально произнёс Лев Константинович в тишину своего кабинета.
Князь попытался отвлечься от грустных мыслей тем, что принялся разбирать поступившую корреспонденцию. Она являла собой целую груду бумаг в конвертах разной величины и плотности бумаги. В основном это были письма от многочисленных кредиторов. Ещё несколько посланий от старых приятелей. Несколько губернских газет и один толстый столичный литературный журнал.
Лев Константинович положил письма в отдельную стопку и стал изучать имена отправителей. Подспудно он надеялся увидеть письмо от Варвары Алексеевны, но его там не оказалось. Письма от приятелей он убрал подальше, чтобы не отвлекали. Вникать в их дела и придумывать ответ сейчас совершенно не хотелось. Конверты от кредиторов, коих оказалось почти с десяток. Князь Барятинский сложил и придвинул к себе.
Взял нож для разрезания бумаги и принялся вскрывать один за другим. В процессе лицо его стало мрачным. Он извлекал очередной лист, быстро пробегал его глазами, с раздражением бросал в сторону и тотчас принимался за следующий. С каждой минутой морщины на его лбу становились глубже, а взгляд – всё беспокойнее.
– Что за чертовщина? – пробормотал он сквозь зубы. – Откуда всё это? Откуда, дьявол побери, взялись новые долги?
Он поднялся, нервно прошёлся по кабинету, затем снова сел за стол. Ему казалось, что сама почва уходит из-под ног. Ещё недавно был уверен, что всё находится под его контролем, и любую неприятность можно отсрочить, а человека – уговорить или заставить ждать. Но теперь события развивались так, словно чья-то невидимая рука шаг за шагом затягивала вокруг него петлю.
В дверь осторожно постучали.
– Войдите! – раздражённо бросил князь.
На пороге появился Терентий Степаныч. Старый управляющий был хмур. Лицо его вытянулось, а глаза выражали такую тревогу, что Лев Константинович сразу почувствовал недоброе.
– Ваше сиятельство, – произнёс визитёр с заметным волнением. – Тут конец прислал ещё письмо…
– От кого? – с надеждой спросил Барятинский, вдруг ощутив, как к лицу подступает жар. Он вдруг подумал, что может быть, это письмо от жены.
– От господ Воронина и Заборовского.
– Они что, там оба подписались? – у князя возникло очень нехорошее предчувствие.
– Да…
– Давай сюда.
Терентий Степаныч подошёл к столу, с поклоном положил конверт перед барином. Тот нетерпеливо схватил бумагу. Сургучная печать затрещала под пальцами. Он быстро достал лист, развернул и принялся читать. Но не успел дойти до конца, как кровь отхлынула от его лица. Застыл, точно поражённый ударом.
Управляющий имением тревожно смотрел на хозяина.
– Что-то случилось? – осторожно спросил он, хотя по выражению княжеского лица уже начинал догадываться, что весть самая что ни на есть отвратная.
Лев Константинович медленно опустил письмо.
– Мой долг перед этими господами выкупили, – глухо произнёс он.
– Кто же это? – спросил Терентий Степаныч.
Князь вновь пробежал глазами письмо.
– Не сказано, – ответил он, и голос его прозвучал необычайно холодно. – Не сказано… Но я узнаю. Непременно!
Он резко смял письмо в руке, потом с яростью швырнул его на стол. Бумага, скользнув по полированной поверхности, упала на ковёр. Князь отвернулся к окну. За стеклом бушевала февральская ночь. В снежной мгле едва различались тёмные силуэты деревьев, а ветер, словно злой вестник, стонал в голых ветвях сада.
Долгое время Лев Константинович молчал. Терентий Степаныч также не решался нарушить тишину. Он слишком хорошо знал своего хозяина и понимал: за этим мрачным безмолвием скрывается не растерянность, а бешенство. То самое, опасное, которое барин умел прятать под внешней холодностью.
Наконец Барятинский заговорил, не оборачиваясь:
– Странные вещи творятся, Терентий Степаныч. Слишком даже. Кто-то явно ведёт против меня игру. И, надо признаться, делает это с завидным терпением и упорством, – он горько усмехнулся. – Совсем недавно мне казалось, что эти люди ждать, кланяться и благодарить оказанную им честь – быть кредиторами самого князя Барятинского. И вдруг так подло поступили со мной. Удивительно, как быстро меняется человеческая память, когда речь заходит о деньгах.
Управляющий переступил с ноги на ногу.
– Может, ваше сиятельство, стоит узнать через знакомых?
– Узнай, – коротко ответил князь. Вдруг голос его сделался тихим, но оттого ещё более страшным: – Кто бы ни купил эту закладную, он совершил большую ошибку. Очень большую…
Однако, стоя у окна и глядя в снежную темноту, Лев Константинович сам ещё не знал, что человек, решившийся встать у него на пути, действовал не из корысти и не ради выгоды. Есть противники, которых можно купить. Есть враги, которых можно запугать. Но нет ничего опаснее отца, вставшего на защиту своего ребёнка. И именно с таким противником судьба готовила ему встречу.