Утренний туман над дачным кооперативом «Сосновка» еще не успел окончательно рассеяться. Он висел тяжелыми, влажными клочьями над крышами старых щитовых домиков, цеплялся за провода и оседал крупной холодной росой на листьях.
Вы читаете продолжение третьей главы.
Антонина Васильевна шла впереди, решительно раздвигая высокие, в рост человека, заросли жгучей крапивы и колючего репейника. Её неизменный белый хлопковый платок служил отличным ориентиром в этой зеленой мгле. Двенадцатилетний Андрей Кузнецов торопливо шагал следом, стараясь ступать след в след. Его старенькие кеды «Два мяча» уже насквозь промокли от росы, но мальчишка не обращал на это никакого внимания. В кармане его штормовки лежал тяжелый плоский фонарик с квадратной батарейкой — главное орудие настоящего сыщика.
Чем дальше они уходили от обжитого центра кооператива, тем мрачнее становился пейзаж. Здесь, на самой окраине, примыкающей к темному хвойному лесу, земля давно одичала. Дорога заросла густым кустарником, сквозь который печально проглядывали остовы мертвых, высохших яблонь. Под ногами то и дело попадался многолетний дачный мусор: проржавевшие до дыр эмалированные ведра, куски гниющего штакетника, битый шифер и мотки спутанной, порыжевшей от времени проволоки. Казалось, время здесь остановилось еще пару десятилетий назад.
— Осторожнее, сыщик, тут яма старая, — не оборачиваясь, бросила Антонина Васильевна. Её голос прозвучал неожиданно глухо в утренней тишине. — Не отставай. Нам еще метров пятьдесят через эти джунгли пробираться.
— А почему здесь никто не живет? — спросил Андрей, перепрыгивая через полусгнившее бревно. — Земля-то вроде хорошая, ровная.
Старушка тяжело вздохнула и остановилась, опираясь рукой на ствол старой березы.
— Земля хорошая, — согласилась она, глядя куда-то вдаль, сквозь туман. — Только сырая очень. Да и далеко от железнодорожной станции. Когда Павел Егорович Ларионов наш кооператив только-только организовал, эти участки самыми последними распределяли. Потом многие бросили их, перебрались поближе к центральной колонке. А родник здешний... он с характером. То бил ключом, то пересыхал.
Наконец заросли расступились, открывая небольшую, скрытую от посторонних глаз поляну. Воздух здесь был густым, пропитанным терпким запахом хвои, прелых листьев и сырой земли. В самом центре поляны возвышался старый колодезный сруб, потемневший от дождей и времени. Он был наглухо закрыт тяжелой, сколоченной из толстых досок крышкой.
А чуть поодаль, вросла в землю покосившаяся, полуразвалившаяся дубовая скамейка.
Из-за кустов орешника неожиданно раздался сухой кашель. Андрей вздрогнул и инстинктивно отступил на шаг назад. На поляну медленно, шаркая резиновыми сапогами, вышел старый сторож Егор Савельевич. Его выцветшая вельветовая кепка была надвинута на самые глаза, а в зубах привычно дымилась погасшая папироса «Беломорканал».
— Ищете чего, Васильевна? — хрипло поинтересовался сторож, подозрительно оглядывая Андрея. — Рань-то какая. Тут места глухие, нечего тут пацанве шастать. Мало ли чего.
— Не ворчи, Егор, — строго оборвала его Антонина Васильевна, подходя к скамейке. — Мы по делу. Помнишь это место?
Сторож снял кепку, обнажив лысую голову, и провел по ней узловатой рукой. Его глаза вдруг потеплели.
— Как не помнить... — тихо ответил он. — Тут же всё и начиналось.
Антонина Васильевна провела сухой, мозолистой ладонью по шершавой, потрескавшейся спинке скамейки. Её строгое лицо вдруг неуловимо изменилось, морщины разгладились, словно она скинула пару десятков лет.
— Раньше здесь жизнь кипела, Андрюша, — заговорила она, и в её голосе зазвучали непривычно мягкие, ностальгические нотки. — Это сейчас мы все за высокими заборами спрятались, каждый на своих грядках спину гнет. А в конце пятидесятых у нас и заборов-то не было. Колышки с веревочками стояли. Вечерами после тяжелой работы все сюда, к колодцу, шли. Спорили до хрипоты, кому завтра поливать, воду делили по справедливости. А на День Победы... эх, что тут было на День Победы!
Старушка прикрыла глаза, полностью погружаясь в далекие воспоминания.
— Ларионов наш, Павел Егорович, надевал свой выходной пиджак с орденами. Вон там, под сосной, ставили длинный стол из неструганых досок. Женщины несли кто что мог: картошку вареную в чугунках, лук зеленый, сало, огурчики малосольные. Мужики гармонь доставали. Выпивали, конечно, свои фронтовые сто грамм. Пели так, что в соседней деревне собаки подвывали. А потом Ларионов садился вот на эту самую скамейку, доставал из-за пазухи свою общую толстую тетрадь в клеенчатой обложке — ту самую «дачную летопись» — и читал. Кого благодарил за помощь соседям, кого песочил за лень. И слово его было железным. Закон!
Андрей слушал затаив дыхание. Ему казалось, что из утреннего тумана вот-вот проступят силуэты тех самых первых дачников, зазвучит гармонь и звякнут боевые медали. Но мальчик быстро тряхнул головой, возвращаясь к реальности. Они пришли сюда не просто слушать истории. Время поджимало, экскаваторы строителей базы отдыха могли приехать в любой день.
Егор Савельевич, прервав воспоминания Антонины Васильевны, кивнул на тонкую жердь с ведром, задранную к серому небу.
— А вот и журавль, — сказал он негромко. — Не птица. Колодезный. Летать не умеет, а всю жизнь в небо смотрит.
— Так вы про него и говорили тогда? — шепнул Андрей.
— Про него, — усмехнулся сторож, ладонью проводя по треснувшей стойке. — Когда журавль появляется в нашей истории — ищите рядом. Павел Егорович любил простые метки. Его знак — журавль. Сначала — как слово-ключ, а потом и как рисунок.
— Вы говорили, что Ларионов тут что-то вырезал, — напомнил Андрей Антонине Васильевне, подходя к скамейке вплотную.
— Было дело, — подтвердил Егор Савельевич, присаживаясь на корточки и тяжело кряхтя. — Перочинным ножом ковырял. Только где оно теперь? Доски-то сгнили почитай наполовину.
Андрей опустился на колени прямо в сырую траву. Он внимательно осмотрел спинку скамейки, сиденье, но ничего, кроме глубоких трещин и серого мха, не увидел.
— Да нет же, он человек хитрый был, фронтовой разведчик, — пробормотал мальчик, вспоминая детективные книжки. — Он бы на виду оставлять не стал.
Андрей лег на спину, рискуя окончательно испачкать штормовку, и заполз под скамейку. В нос ударил резкий запах гниющего дерева. Он включил свой плоский фонарик. Желтый луч скользнул по нижней, скрытой от глаз стороне массивной дубовой доски.
— Есть! — радостно закричал Андрей, ударившись лбом о доску.
Он выполз наружу, отряхиваясь от земли. Антонина Васильевна и сторож склонились над ним.
— Что там, сыщик? — старуха нетерпеливо поправила платок.
— Там, в самом углу снизу, вырезан летящий журавль. Точь-в-точь как на той старой фотографии! А рядом гвоздем или ножом глубоко процарапаны слова. Я запомнил.
Андрей закрыл глаза, восстанавливая в памяти кривые буквы, освещенные желтым светом фонаря:
— «Кто ищет землю — слушай воду. Кто ищет воду — считай ступени».
Поляна погрузилась в звенящую тишину. Только где-то в вышине каркнула ворона.
— Ступени? — нахмурился Егор Савельевич, выплевывая размокшую папиросу. — Какие тут к лешему ступени? Тут горы нет, лестниц сроду не строили.
— Не лестницы, — медленно произнесла Антонина Васильевна, поворачиваясь к старому срубу. — Он сказал: «слушай воду». Колодец.
Они втроем подошли к деревянному квадрату колодца. Сруб потемнел от влаги, доски поросли густым бархатным мхом. Крышка была сделана из толстенных, почерневших дубовых плах, плотно пригнанных друг к другу.
— Нам ее не поднять, — констатировал сторож, пнув крышку сапогом. — Тут пуда три весу, не меньше. Разбухла от сырости.
В этот момент кусты крапивы у тропинки яростно зашуршали. На поляну, тяжело дыша и размахивая длинными палками, выскочили двое подростков — Мишка и Славка, дачные приятели Андрея. Они были одеты в одинаковые выцветшие футболки, а их кеды были перепачканы в такой же грязи.
— Атас! — выдохнул Мишка, округлив глаза. — Мы тебя по всему кооперативу ищем! Твоя мать уже завтрак готовит, ругается! Ой, здрасьте, Антонина Васильевна...
— Чего застыли, как истуканы? — командным тоном скомандовала старушка, не обращая внимания на извинения. — А ну, подходите сюда. Беритесь за тот край. Егор, давай ломиком поддень.
Мальчишки, опешив от такого напора, послушно схватились за скользкий, холодный край крышки. Андрей уперся руками с другой стороны. Сторож кряхтя подсунул толстую сухую палку под доски.
— И-и-и, взяли! — выдохнула Антонина Васильевна.
Дерево протяжно, жалобно заскрипело. Крышка нехотя поползла в сторону, обнажая зияющую, черную пасть колодца. Из глубины мгновенно потянуло могильным холодом, запахом прелой воды и мокрых камней.
Славка поднял небольшой камешек и бросил вниз. Они ждали несколько секунд, пока из непроглядной темноты не донеслось глухое, далекое «бульк».
— Глубоко... — прошептал Мишка, инстинктивно отступая от края.
— Свети, Андрюша, — скомандовала Антонина Васильевна.
Андрей лег на живот, свесился над самым краем бездны и нажал жесткую кнопку советского фонарика. Тусклый желтый луч разрезал темноту, выхватывая влажные, поросшие склизкой зеленой плесенью стенки. Внутренняя часть колодца была выложена из крупного, неровного булыжника.
Мальчик водил лучом по кругу, опускаясь всё ниже и ниже.
— Ничего не вижу, — крикнул он, и его голос гулко отразился от каменных стен. — Просто камни и мох!
— «Считай ступени»... — пробормотала сверху Антонина Васильевна. — Какие еще ступени? Может, он имел в виду кольца сруба?
Андрей снова присмотрелся. И тут, на глубине около двух метров, там, где заканчивался деревянный сруб и начиналась каменная кладка, он заметил странную аномалию. На одном из крупных плоских камней были выбиты глубокие, четкие вертикальные зарубки. Они были слишком ровными, чтобы оказаться природными трещинами. Это был рукотворный счет.
— Нашел! — крикнул Андрей из колодца. — Тут черточки выбиты на камне! Зарубки!
— Сколько их? Считай, быстро! — требовательно сказал Егор Савельевич.
Андрей прищурился, стараясь удержать дрожащий луч фонаря на одном месте. В нос бил тяжелый запах сырости, от которого кружилась голова.
— Один... два... пять... десять... тут еще ряд... пятнадцать... шестнадцать...
И вдруг за их спинами, в густых зарослях дикой малины, раздался отчетливый, громкий и резкий хруст. Словно кто-то тяжелый наступил на сухую дубовую ветку.
Все замерли. Даже дышать перестали.
Мишка и Славка побледнели, переглядываясь. Антонина Васильевна медленно выпрямила свою строгую спину и повернулась в сторону леса. Лес молчал. Но это было тяжелое, выжидающее молчание. Ощущение чужого, колючего взгляда между лопатками стало почти физически невыносимым. Кто-то стоял там, в утреннем тумане, в десяти шагах от них, и внимательно слушал.
— Кто там бродит? — громко, с вызовом крикнула Антонина Васильевна. — А ну выходи, нечего по кустам прятаться!
Ответом ей была тишина. А затем послышались тяжелые, уверенные шаги. Кусты раздвинулись, и на поляну вышел Виктор Громов. Бывший военный был одет в плотную штормовку, на шее болтался бинокль, а его аккуратные седые усы возмущенно топорщились. Лицо соседа было красным от гнева.
— Вы что здесь устроили?! — раскатистый бас Громова ударил по ушам, заставив подростков вздрогнуть. Он чеканя шаг подошел к колодцу. — Детские игры вздумали играть? Вы хоть понимаете, что этот колодец аварийный? Земля вокруг обвалиться может в любую секунду!
— Не кричи, Витя, — холодно осадила его Антонина Васильевна, не опуская взгляда. — Мы тут не в казаки-разбойники играем.
— А во что?! — Громов ткнул пальцем в сдвинутую крышку. — Если этот пацан туда рухнет, кто отвечать будет? Я еще вчера на собрании говорил: эту территорию нужно обнести колючей проволокой до самого сноса! А вы, Антонина Васильевна, взрослый человек, поощряете этот бред про Ларионовские клады! Немедленно закройте колодец! Это приказ!
Спорить с Громовым, когда он переходил на командирский тон, было бесполезно. Егор Савельевич виновато крякнул и снова взялся за палку-рычаг. Подростки поспешно помогли надвинуть тяжелую крышку обратно на сруб.
Громов стоял рядом, сложив руки на груди, и контролировал процесс, пока колодец не был надежно закрыт.
— И чтобы я вас здесь больше не видел, — отрезал военный. Он резко развернулся и зашагал обратно в сторону поселка, ломая ветки на своем пути.
Когда его шаги стихли вдали, Андрей подошел к Антонине Васильевне. Его руки были перепачканы грязью, а на лбу краснела ссадина.
— Я успел сосчитать, — тихо, почти шепотом сказал мальчик, оглядываясь на кусты. — Их ровно семнадцать. Семнадцать зарубок.
Антонина Васильевна побледнела. Её лицо вдруг стало очень уставшим. Она опустилась на ту самую старую скамейку с вырезанным журавлем, не заботясь о чистоте своей одежды.
— Семнадцать... — эхом повторила она, глядя в пустоту. — Господи, как же я сразу не догадалась.
— А что такое семнадцать? — не выдержал Мишка, переминаясь с ноги на ногу. — Номер дома? Или шаги мерить нужно?
— Это номер участка, — медленно произнесла старуха. — Участок номер семнадцать. Он находится на другой стороне кооператива, у самого пожарного пруда.
— Так давайте пойдем туда! — воодушевился Андрей. — Кто там сейчас живет?
Антонина Васильевна покачала головой, поправляя сбившуюся на груди кофту.
— Никто там не живет, Андрюша. Уже лет двадцать как не живет. В начале шестидесятых этот участок принадлежал семье Соколовых. Но однажды ночью они поскандалили с Ларионовым. Кричали так, что на трех соседних улицах было слышно. А наутро Соколовы собрали вещи, сели в свою старую "Победу" и уехали. Навсегда. Бросили всё: и дом недостроенный, и яблони. Ларионов тогда категорически запретил кому-либо занимать эту землю. Так она и стоит заброшенная, бурьяном поросла. Значит, нам нужно туда. В дом Соколовых.
Обратный путь казался еще длиннее. Туман начал рассеиваться под первыми лучами июньского солнца, но на душе у Андрея было тревожно. Ему не давал покоя тот хруст ветки в кустах. Громов вышел совершенно с другой стороны. Кто же тогда прятался в малиннике?
Андрей специально отстал на пару шагов от взрослых. Он внимательно смотрел под ноги на влажную, вязкую после ночной росы тропинку.
И вдруг он остановился как вкопанный. Сердце екнуло и забилось где-то в горле.
Там, где малинник вплотную подступал к тропе, прямо на мокрой, черной земле четко отпечатался глубокий свежий след. Это был след большого мужского ботинка с грубым, глубоким протектором. Такие не носил ни старый сторож в своих гладких резиновых сапогах, ни Громов в своих легких полуботинках. И уж тем более этот след не мог принадлежать подросткам в кедах. Вода в углублениях следа еще не успела помутнеть — его оставили буквально несколько минут назад.
Кто-то крупный, тяжелый и очень осторожный стоял в кустах, слушал их разговор про семнадцатый участок, а затем бесшумно ушел в лес.
Андрей поднял голову и посмотрел в глубь темных сосен. Игры закончились. «Дачную летопись» искали не только они.
Конец четвертой главы. Продолжение читайте здесь.
Дорогие читатели, как вы думаете, кем мог быть этот таинственный незнакомец в лесу? И что за страшная ссора произошла между председателем Ларионовым и семьей Соколовых двадцать лет назад? Поделитесь своими догадками в комментариях!
Если вам нравится разгадывать дачные тайны вместе с нашими героями, обязательно подписывайтесь на канал и ставьте лайк! Ваша поддержка помогает историям выходить чаще. В следующей главе мы отправимся на проклятый семнадцатый участок, где нас ждет самое неожиданное открытие!