Запах рижских духов всегда смешивался с запахом кислой капусты. Эта странная смесь встречала семилетнюю Таню каждый раз, когда она возвращалась из школы в их огромную ленинградскую коммуналку. На шесть семей был один длинный, похожий на пенал коридор, одна кухня с закопчённым потолком и один чёрный эбонитовый телефон на стене.
Таня тихонько открыла входную дверь, стараясь не скрипнуть петлями. Мать всегда учила её: «Заходи незаметно, нечего людям знать, когда ты пришла». Девочка на цыпочках проскользнула мимо перешептывающихся у телефона соседок. Они всегда там стояли, делая вид, что протирают пыль с тумбочки, а сами грели уши.
Их комната в восемнадцать метров находилась в самом конце коридора. Здесь Валентина выстроила свой идеальный, но насквозь фальшивый мир. В углу гордо блестело в лучах скупого осеннего солнца чешское стекло, бережно расставленное в буфете. Но главным в комнате был портрет. Он стоял на комоде, обрамлённый тяжёлой деревянной рамкой. С выцветшей фотокарточки смотрел красивый мужчина в военной форме, с волевым подбородком и добрым прищуром.
– Мой Володенька, – Валентина промокнула уголки глаз кружевным платочком, когда вечером к ним заглянула за солью соседка Марья Васильевна. – Геройски погиб. Если бы не проклятая война, мы бы сейчас так жили... Он ведь на руках меня носил.
Таня сидела за столом, выводя палочки в прописях, и молчала. Она знала эту историю наизусть. Мать рассказывала её так часто и так вдохновенно, что, казалось, сама в неё поверила. Но девочка помнила тот душный вечер два года назад, когда из деревни тайком, всего на пару часов, приехала бабушка. Она не стала кричать или ругаться на людях — скандал привлек бы внимание соседей, чего Валентина боялась больше смерти. Бабушка сидела в их комнате за запертой на засов дверью и злым, ядовитым полушёпотом выговаривала бледной дочери страшные слова, думая, что маленькая Таня крепко спит за ситцевой ширмой.
Тогда-то девочка и узнала, что никакого героя не было. Был заезжий командировочный, который пообещал девятнадцатилетней Вале золотые горы, а узнав о беременности, исчез в ночи, не оставив даже фамилии. Собственные родители выгнали опозоренную дочь из дома. Валентина сбежала в Ленинград, купила на барахолке чужую фотографию и выдумала себе новую жизнь. Делать было нечего. Жить с клеймом «нагулявшей» в те годы было невыносимо.
Валентина панически, до дрожи в коленях боялась сплетен. Страх перед чужим мнением стал стержнем её существования. Кто жил в коммуналке, тот поймёт, что значит существовать под постоянным прицелом десятков глаз.
– Танюша, закрой буфет, – прошептала мать, когда соседка ушла. – Не нужно, чтобы видели, сколько у нас сахара. Ещё скажут, что я ворую.
А жизнь шла своим чередом. Наступил тысяча девятьсот пятьдесят второй год. Валентина устроилась работать машинисткой в контору, получала скромно, но соседи считали её образцовой хозяйкой. Особенно все восхищались её кулинарными талантами. На общей кухне, где постоянно шипели примусы и чадили керосинки, Валя всегда появлялась с чистым передником и уверенным видом.
Но и это было ложью. Валентина совершенно не умела готовить. Тесто у неё опадало, мясо пригорало, а супы получались водянистыми. Чтобы соседки не прозвали её «неумехой», Валя пошла на хитрость. Раз в два дня, после работы, она делала большой крюк и заходила в дорогую кулинарию при ресторане на Невском. Там она покупала либо пожарские котлеты, которые продавщица бережно заворачивала в плотную бумагу, либо гуляш — его наливали прямо в Валин эмалированный бидончик.
Вернувшись домой, Валентина перекладывала еду в свою посуду. На общую кухню она выходила только вечером, дождавшись, когда там соберется побольше народа. Она брала сковородку, демонстративно кидала на неё кусок маргарина и выкладывала покупные котлеты — разогревать.
– Ох, умаялась я сегодня с утра пораньше фарш крутить, пока вы все спали, – громко вздыхала она, переворачивая румяное мясо, шкварчащее в масле. – Но для моей Танюши ничего не жалко. Сама лепила, еле-еле мясо на рынке выбрала.
Соседки уважительно кивали — надо же, какая заботливая мать. А Таня, стоя в коридоре, видела пустой бидончик со следами ресторанной подливы или промасленную обёрточную бумагу, наскоро спрятанную за мусорным ведром. Ей было неприятно от этой лжи, но мать всегда смотрела на неё таким отчаянно-умоляющим взглядом, что девочка молчала. Что тут скажешь.
Но больше всего Таня не любила дни, когда к ним приходила Зина. Зинаида была бойкой женщиной с яркой помадой и заливистым смехом. Она работала товароведом, но на деле была настоящей спекулянткой. У неё можно было достать всё: от отреза на крепдешиновое платье до дефицитных лодочек.
– Валька, смотри, какую красоту урвала! – Зина вытащила из объёмной сумки блестящие туфли. – Бери, пока я добрая.
Валентина смотрела на туфли с вожделением. Она примеряла их, крутилась перед мутным зеркалом, её всегда строгие глаза начинали светиться радостью. Она отдавала Зине отложенные деньги. Но как только за подругой закрывалась дверь, мать бережно заворачивала туфли в газету и прятала в самую глубь шкафа.
– Мама, а когда ты их наденешь? – спрашивала десятилетняя Таня.
– Надену, когда в центр поедем. На Невском погуляем.
– А почему здесь нельзя?
– Ты в своём уме? – Валентина испуганно округляла глаза и переходила на свой фирменный шёпот. – Чтобы Марья Васильевна увидела? Да она завтра же на весь дом раструбит, что я живу не по средствам. Скажут, что у меня левые доходы, или, того хуже, мужчина завёлся. Нет, мы будем жить скромно. Как все.
И Таня росла в этой атмосфере тотальной оглядки на других. С каждым годом девочка усваивала главное правило их дома: будь как все, не выделяйся, скрывай свои настоящие чувства, иначе осудят.
Однажды летним днём тысяча девятьсот пятьдесят пятого года пятнадцатилетняя Таня выбежала во двор-колодец. Соседский мальчишка Витька рассказал смешную историю про бродячего кота, и Таня рассмеялась. Искренне, громко, запрокинув голову. Её звонкий смех эхом отскочил от облупленных стен двора.
В ту же секунду окно второго этажа распахнулось.
– Татьяна! Немедленно домой! – голос матери дрожал от гнева.
Когда девочка переступила порог комнаты, Валентина схватила её за плечи. Её пальцы больно впились в ткань платья.
– Ты что себе позволяешь? – шипела мать, косясь на тонкую стенку, за которой жили соседи. – Ты как хохочешь? Как уличная девка! Что люди скажут? Скажут, что Валя дочь распущенной воспитала!
– Мама, мы просто шутили... – у Тани на глаза навернулись слёзы.
– Никаких шуток во дворе! Улыбаться надо вежливо и тихо. Ты должна быть безупречной. Ты понимаешь, чего мне стоит поддерживать нашу репутацию?
Таня смотрела на мать. Она видела её седеющие волосы, которые та регулярно тщательно закрашивала хной, видела её уставшие глаза. Девочке стало невыносимо жаль эту женщину, которая тратила всю свою жизнь, все свои силы на создание иллюзии для совершенно чужих людей. Но спорить Таня не стала. Она просто кивнула, застегнула верхнюю пуговицу блузки, которую расстегнула от жары на улице, и села за стол. С того дня Таня больше никогда не смеялась громко.
Прошли годы. Время стирало имена, меняло лица в коридоре коммуналки, оставляя неизменным лишь шипение на кухне да сплетни у телефона. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году Валентина тяжело заболела. Она угасла быстро, за пару месяцев.
В последние дни, лёжа на узкой кровати, она всё просила Таню поправить одеяло так, чтобы не было складок.
– Танюша, – шептала она сухими губами, – если врач придет, ты чашки чешские достань. Пусть видит, что мы приличные люди...
Валентина умерла ноябрьским утром. Соседи организовали поминки, вздыхали, говорили, какой светлой и скромной женщиной была покойная. Таня принимала соболезнования, вежливо кивала, но внутри не было ни слёз, ни боли. Была только странная, звенящая пустота. Она похоронила мать, закрыла дверь своей комнаты и впервые за много лет осталась совершенно одна.
Теперь Тане было двадцать восемь лет. Мать оставила ей комнату, буфет со стеклом, фальшивый портрет героя и свой липкий, въевшийся в подкорку страх перед чужим мнением.
Таня устроилась работать бухгалтером в крупную автобазу. В коллективе её ценили. Она была идеальной советской гражданкой. Всегда вовремя приходила, никогда не участвовала в перекурах и сплетнях, носила строгие юбки ниже колена и блузки, застёгнутые под самое горло. Её коса была уложена в безупречный, гладкий пучок. Никто на работе не знал, что она любит слушать пластинки с джазом, потому что Таня слушала их только в наушниках самодельного приёмника — чтобы не побеспокоить соседей.
Она не вышла замуж. Пару раз за ней пытались ухаживать молодые инженеры, но Таня при первой же встрече начинала панически просчитывать: «А как мы будем смотреться вместе? А что скажет его мама? А если он окажется таким же, как мой неизвестный отец?». Этот внутренний цензор, говоривший голосом покойной Валентины, моментально убивал любые чувства.
Каждый вечер Таня возвращалась в коммуналку. Заходила тихо, не скрипя дверью. Проскальзывала мимо нового поколения соседок у телефона. Запиралась в своих восемнадцати метрах. Она садилась на стул и смотрела на портрет чужого мужчины, который всё так же улыбался с комода. Она могла бы выбросить его теперь. Могла бы распустить волосы, могла бы включить радио на полную громкость. Но не делала этого. Синдром фасада врос в её душу, стал её единственной броней от мира.
Так незаметно тянулось время, пока не наступил тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Год, когда Тане должно было исполниться тридцать пять лет. Она уже жила в собственной квартире, но по-прежнему панически боялась того, «что скажут люди». Этот тщательно выстроенный, фальшивый фасад казался безупречным, пока у Тани не появился секрет, который заставил эту идеальную картинку пойти глубокими трещинами.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.