Пакет врезался в пальцы, молоко в нем стукалось о банку с томатной пастой, а Димина куртка, перекинутая через локоть, все время съезжала на пол.
Марина поднялась на свой этаж, остановилась перевести дух и машинально посмотрела на часы в телефоне. Без десяти семь. Если быстро поставить макароны, можно еще успеть проверить у Димы русский до того, как он начнет клевать носом над тетрадью. А если мать сегодня будет в настроении и не заведет про то, что в ванной опять сырое полотенце на батарее, то, может, и самой удастся выпить чай не стоя.
Она жила у матери третий месяц и за это время научилась двигаться в ее квартире так, будто все время проходит между чужими коленями в тесном автобусе. Тихо закрывать шкаф. Не оставлять кружку в раковине дольше пяти минут. Складывать Димины машинки не в коробку у дивана, а в пакет, чтобы не были на виду. Даже смеяться с сыном вечерами тише, потому что однажды Людмила Петровна, не отрываясь от сериала, сказала:
– У меня голова не железная. Можно без этого гогота?
Марина тогда замолчала так резко, что Дима тоже убрал машинку и спросил:
– Мам, я что, громко?
– Нет, - ответила она. - Просто поздно уже.
Он все понял по-своему и с тех пор, если радовался сильно, сам оглядывался на дверь.
Марина работала в офисе три дня в неделю, два дня добирала дома, за кухонным столом, пока мать ходила вокруг и тяжело переставляла чайник, как будто этим звуком можно было напомнить, кто здесь хозяйка. Деньги на продукты она давала сразу после зарплаты, молча, конвертом. Покупала хлеб, молоко, курицу, порошок, платила за Димину секцию, старалась не занимать в ванной по утрам больше десяти минут и все равно каждый день жила с ощущением, что пришлась не вовремя.
Мать не выгоняла. Нет. Вслух она даже соседке говорила:
– Ну а что делать, дочь есть дочь.
Но дома это «дочь есть дочь» звучало иначе. В виде поджатых губ, если Дима забывал чашку в комнате. В виде фразы:
– У нас тут не пионерлагерь.
И в виде утреннего:
– Ты надолго еще с удаленкой на кухне? Мне тесто надо ставить.
Ключ уже был в руке, но дверь оказалась не заперта. Это было неудивительно. Мама днем почти никогда не закрывалась, только на ночь. Марина толкнула дверь плечом и вошла.
В квартире пахло жареным луком и валерьянкой. Где-то в комнате работал телевизор без звука, просто мелькали лица. На обувной полке стояли мамины тапки и Димины кеды, один шнурок опять волочился на пол. Марина нагнулась, машинально заправила его внутрь, поставила пакет у тумбочки и хотела крикнуть, что пришла.
Не крикнула.
Кухонная дверь была закрыта.
Вот это уже было странно. Людмила Петровна не любила закрытых дверей в своей квартире. Даже в ванную заходила, не защелкивая. А тут кухня плотно прикрыта, и из-за нее идет разговор. Сначала Марина не вслушивалась. Подумала: наверное, тетя Вера. Но потом услышала свое имя.
Она остановилась и даже пальто не сняла.
Голос матери был какой-то собранный, деловой. Такой у нее становился, когда она звонила в поликлинику выбивать талон или ругалась с управляющей компанией.
– Олег, ну я тебе по-человечески говорю, не руби с плеча.
Марина сначала услышала только имя. Потом уже смысл. Олег. Не какой-то Олег. Ее Олег. Бывший муж, который с февраля превратился из человека, с которым она прожила девять лет, в голос, присылающий переводы на ребенка с пометкой «Дима» и сообщения вроде «заберу в субботу, если не задержат на работе».
Из телефона донеслось что-то глухое, мужской голос, но слов не разобрать.
– Да я не про это, - терпеливо сказала мать. - Я понимаю, что тебе тоже тяжело. Конечно тяжело. У тебя работа, нервы, все это... Но зачем до такого доводить?
Марина медленно опустила Димину куртку на пуфик. Пальцы уже ныли от пакета, но она не замечала.
Олег ответил длиннее. Она все равно не разобрала слов, только интонацию. Ту самую, которая в последние годы бесила ее больше крика. Ровную, ускользающую, будто он всегда разговаривал из соседней комнаты, а не с тобой. Так же он однажды сказал, когда Дима заболел бронхитом и Марина третий день не спала толком:
– Ну что ты опять заводишься, температура же падает.
Так же отвечал, когда она просила его не обещать сыну поездку в парк, если он потом опять сольется:
– Я постараюсь.
Так же сидел на краю дивана в тот вечер, когда она сказала, что уходит:
– Иди к матери, если тебе здесь так душно. Остынешь, вернешься.
Она тогда не вернулась.
***
За кухонной дверью звякнула чашка.
– Ну если тебя Димка смущает, - сказала мать почти буднично, - Марина может пока у меня оставлять его на неделе. А на выходные забирать. Ты же понимаешь, с ребенком ей одной никто шею не подставит.
Пакет резанул ладонь еще сильнее. Марина не уронила его сразу только потому, что тело как будто перестало слушаться. Стояла и держала. В голове не складывалась фраза. Смущает Димка. Может оставлять. На неделе. Как старую собаку, которую на время отпуска скидывают родственникам.
Олег опять что-то промямлил. Не возмутился. Не перебил. Не сказал: вы что такое говорите. Просто своим тягучим, осторожным голосом что-то мял.
– Да никто не говорит, что насовсем, - уже мягче продолжала мать. - Господи, что ты сразу. Пусть сначала сами как-то обратно... Ну а мальчик тут поживет. Чего такого? Он и так у меня все время. Главное, чтобы она домой вернулась.
Домой. Марина на секунду зажмурилась. Домой, значит, к нему. В ту двушку, где последние полтора года они уже не жили, а как будто перетирали друг друга по углам. Где Олег мог вечером есть котлеты и листать новости, пока она пыталась сказать, что больше не может одна быть и мамой, и отцом, и человеком, который помнит про прививки, родительский чат, оплату логопеда, кроссовки на физру и мамины дни рождения. Он никогда не скандалил. Просто все неудобное медленно стекало с него, как вода с клеенки.
Однажды она попросила:
– Забери Диму в четверг. У меня совещание до восьми, я не успею.
– Постараюсь.
– Не постараюсь, а забери.
– Марин, ну что ты как на работе.
И не забрал. У него срочная планерка. Он написал в семь двадцать:
Извини, не успеваю.
Диму тогда из продленки взяла учительница и сидела с ним в пустом классе, пока Марина летела через полгорода в такси. Олег дома потом даже не спорил.
– Ну бывает.
Она тогда впервые подумала, что жить с тихим человеком иногда тяжелее, чем с грубым. Грубый хотя бы не притворяется, что ничего страшного не случилось.
За дверью мать продолжала тем же голосом, каким обычно советовала соседке, какой ковер брать в коридор.
– Она сейчас мягче стала. Уже не такая гордая. Жизнь пообломала, куда ей деваться.
Вот тут Марина моргнула, как от пощечины. Не громкой. А такой, после которой несколько секунд не понимаешь, где ты. Мягче стала. Не такая гордая. Мать сейчас не дочь свою защищала и не примирить пыталась. Она ее уговаривала взять. Как вещь после ремонта: не новая, но пользоваться можно, притерлась...
Олег снова что-то ответил, и мать добавила еще страшнее:
– Да ты не бойся. Марина сначала сама должна обратно в дом войти, а там мальчик привыкнет. Только Диму не вздумай сразу к себе брать, если не готов. Мальчику и так тяжело.
Пакет выскользнул.
Сначала глухо ударилось молоко. Потом покатились яблоки. Одно стукнулось о ножку вешалки, второе ушло под банкетку, третье допрыгало до кухонной двери и остановилось у самого порога. Томатная паста хлопнулась на бок. Марина смотрела на это как на чужую прихожую. Даже звук был какой-то отдельный от нее.
На кухне сразу замолчали.
Через секунду дверь распахнулась.
Людмила Петровна стояла с телефоном в руке и смотрела на дочь так, будто та не услышала мерзость, а подсмотрела неприличное.
Первое, что она сказала, было:
– Ты что подслушиваешь?
Марина подняла на нее глаза.
Щеки у матери вспыхнули, на столе за ее спиной лежали нарезанные огурцы, хлеб и открытая банка сметаны. Обычный вечер. Обычная кухня. И эта же женщина только что предлагала ее бывшему мужу взять ее обратно без сына.
– Ты сейчас серьезно это сказала? - спросила Марина.
Голос вышел тихий, почти пустой.
– Что именно?
– Что он может взять меня одну. А Дима у тебя пока поживет.
Мать быстро нажала на телефоне отбой.
– Ты все не так поняла.
– А как это можно понять?
– Как заботу о тебе, между прочим. Я пытаюсь хоть как-то вашу жизнь склеить, пока вы оба не дорвались до полной глупости.
Марина нагнулась, подняла молоко, поставила его на тумбочку. Потом яблоко. Второе. Третье так и осталось у двери кухни.
– Жизнь склеить??, - сказала она, не выпрямляясь. - Ты торговалась, на каких условиях меня удобнее вернуть, мама.
– Господи, ну начинается, - мать закатила глаза. - Ты же сама видишь, как живешь. На чемоданах, с ребенком, между работой и школой. Я что, по-твоему, должна смотреть, как ты и дальше барахтаешься?
– Не так.
– А как? Сидеть и хлопать глазами? Он отец. Квартира есть, работа есть. Не пьет, не шляется. Ну поссорились, ну разошлись. Мирятся люди.
– Ты предложила оставить моего сына здесь, если ему тяжело.
– Не навсегда же.
– А как?
– Пока. Пока вы отношения наладите. Потом Диму заберете, привыкнет.
Марина коротко засмеялась. От этого смеха даже ей самой стало не по себе.
– Привыкнет?
– А что такого? Многие так живут. Не надо делать из всего конец света.
– Кто многие?
– Да полно. Сначала взрослые между собой разберутся, потом детей подтягивают. Ты все в драму переводишь.
У Марины дернулась щека.
– Ты меня не назад в семью вернуть хотела. Ты меня обратно туда запихивала, откуда я еле выползла. Еще и сына готова была оставить здесь, как чемодан в камере хранения.
– Не говори глупости.
– Это не глупости. Я своими ушами это слышала.
– А я своими глазами вижу, как ты тут уже третий месяц сидишь, - сорвалась мать. - И мне, между прочим, тоже тяжело. У меня не санаторий. Я на пенсии, мне покой нужен, а у меня с утра до вечера школа, кастрюли, твои созвоны по работе, его уроки, носки на батареях.
Марина открыла рот, но мать уже разогналась.
– Да, мне тяжело! Тяжело с тобой и с твоим мальчиком! Довольна? Это ты хотела услышать?
Не с внуком. Не с Димой. С твоим мальчиком.
Марина смотрела на нее и узнавала слишком многое сразу. И то, как мать по утрам с шумом переставляла детские ботинки из прохода. И как однажды, когда Дима пролил суп, сказала:
– У себя дома хоть на потолок лейте.
И как в марте, когда Марина вернулась поздно и Дима уже спал, бросила ей шепотом на кухне:
– Ты бы быстрее решала, что дальше. Я не в том возрасте, чтобы снова коммуналку устраивать.
Тогда Марина промолчала.
***
Из коридора послышались шаги.
Дима стоял в носках, сонный после мультиков, с машинкой в руке. Видимо, пришел за курткой, которую Марина так и оставила на пуфике. Посмотрел на бабушку, на мать, на яблоко под ногами и тихо спросил:
– Бабушка, а я тебе мешаю?
Никто не ответил сразу.
У Людмилы Петровны дрогнул рот. Марина опустилась перед сыном на колени так резко, что ударилась коленом о плитку.
– Нет, - сказала она быстро. - Нет. Ты никому не мешаешь. Слышишь? Никогда.
Дима смотрел ей в лицо той осторожностью, от которой у нее каждый раз внутри все падало. Он слишком рано научился прислушиваться к взрослым голосам. Когда они еще жили с Олегом, он однажды уже спросил ее на кухне:
– Мам, папа опять на меня сердится или на тебя?
Ему тогда было семь.
– А почему вы кричите? - спросил он сейчас.
– Потому что взрослые дураки, - сказала Марина.
– Марина, не надо при ребенке, - испуганно вставила мать.
– После этого? - Марина встала. - После этого мы у тебя не останемся ни одной ночи.
– Куда ты сейчас пойдешь?
– Не знаю.
– На ночь глядя? Ты с ума сошла?
– Нет. Я поздно сошла, видимо.
Она сама не заметила, как сказала это. Просто пошла в комнату, где они с Димой спали на раскладном диване, и вытащила из-под него чемодан. Старый, с заедающей молнией. В нем еще в боковом кармане лежала ракушка с прошлого моря, которое они провели втроем, уже почти не разговаривая.
Мать пошла следом.
– Марина, не устраивай спектакль.
– Это не спектакль.
– А что? Ты сейчас ребенка куда потащишь? По друзьям? По гостиницам? Это лучше, чем дома переночевать?
– Это не дом!
– Ой, вот только не начинай.
Марина бросала в чемодан все подряд. Димину пижаму с динозаврами. Майки. Трусы. Свой свитер. Зарядку, запутавшуюся в носке. Ингалятор из верхней полки. Папку с документами. Щетки из стаканчика в ванной. Полтюбика пасты размазалось по косметичке, потому что крышка слетела. В ящике застряла Димина тетрадь по русскому, и Марина дернула ее так, что порвался угол.
– Иди собирай рюкзак, - сказала она сыну, не оборачиваясь. - Возьми тетрадки на завтра, зарядку от планшета и машинку, если хочешь.
– Мы надолго? - спросил он.
– Не знаю.
Мать стояла у двери, потом вдруг сказала уже тише:
– Марина, ну переночуйте хотя бы. Утром поговорим.
– Нет.
– Ты ребенку психику ломаешь.
– Ему уже хватило на сегодня. Он услышал, что его можно оставить, если мужчине с ним неудобно.
Вот после этого мать замолчала. Села на край дивана, потерла лоб.
– Я не это имела в виду, - сказала она глухо.
– А что ты имела в виду?
– Что вам надо как-то жить дальше. Что так тоже нельзя.
– Так не надо было меня продавать обратно по частям.
– Никто тебя не продавал.
– Ты говорила ему, что я стала мягче. Что жизнь меня пообломала. Ты вообще слышишь, как это звучит?
– Я хотела, чтобы он понял, что ты не будешь опять на ровном месте характер показывать.
Марина развернулась так резко, что задела лампу плечом.
– На ровном месте?
– Ну а что, не так? Ты тоже умеешь так завестись, что рядом стоять страшно. Я уж не маленькая, видела.
Это было так по-старому, что почти не удивило. Даже сейчас мать не могла просто признать, что сказала мерзость. Ей надо было подложить под это Маринину вину. Да, Марина кричала. Да, однажды швырнула на пол кружку Олега, когда он во второй раз за месяц не забрал Диму с продленки и сказал:
– Ну не умер же мальчик.
Да, она могла сорваться, потому что жила рядом с человеком, который из любого неудобства умел выйти сухим и еще сделать так, будто это ты истеричка.
Дима притащил рюкзак и тихо сказал:
– Я собрал.
– Куртку надень.
– А тапки брать?
– Бери.
Он полез под кровать за тапками, и Марина увидела, как у него дрожат руки. Едва заметно. И ее снова накрыло злостью, уже такой, что перехватило дыхание.
– Ты только что показала ему, что он неудобная часть, - сказала она матери. - Понимаешь? Не мне. Ему.
– Я бабушка ему, между прочим. Я с ним сижу, когда ты на работе.
– И теперь я должна быть благодарна за то, что ты готова была оставить его себе, пока меня обратно пристроят?
Мать вскочила.
– Да хватит уже! Я устала! Слышишь? Устала! У меня своя жизнь была, пока вы не свалились. Я не обязана до смерти всех тянуть. Ни тебя, ни твой развод, ни твои проблемы.
Слово свалились прозвучало буднично. Как пакеты с антресоли снять.
Марина медленно застегнула чемодан до конца.
– Ты не боялась, что мне будет больно и плохо с ним, - сказала она, глядя на свои руки. - Ты боялась, что я здесь еще останусь. Вот это я и услышала.
Людмила Петровна открыла рот, но ничего не сказала. Только отвернулась к окну.
Дальше все пошло быстро и грязно, как у людей, которые не уходят красиво, а спасаются. Марина сунула в сумку таблетки от температуры, влажные салфетки, воду, Димин зарядник, свои документы, банковскую карту, которая почему-то завалилась под скатерть. Дима уже стоял одетый, в шапке, натянутой почти на глаза. Чемодан гремел колесом о порог. Мать ходила следом по коридору и все пыталась зацепиться хоть за что-то.
– Куда ты?
– Найду.
– К кому?
– Не твое дело.
– Да как не мое, ты моя дочь.
– Сегодня ты так не разговаривала.
Марина никак не могла попасть рукой в рукав пальто. Дима сам открыл дверь.
В прихожей было тихо так, что слышно было, как на кухне капает кран. Мать вдруг сделалась маленькая, осевшая, в старой домашней кофте. Не страшная. Просто пожилая женщина, которая сказала вслух то, что давно думала. Но Марине от этого легче не стало.
– Хоть позвони, когда доедете, - сказала мать почти шепотом.
– Зачем?
– Марина...
– После такого не просят подождать до утра.
Они вышли.
На лестнице Дима молчал и крепко держал ее за руку. На улице моросило. Такси приехало быстро, старый белый «Солярис» с грязными дверьми. Водитель молча поставил чемодан в багажник, открыл заднюю дверь.
– Куда едем?
Марина назвала адрес Лены. Они не виделись месяца два, только переписывались. Уже из подъезда Марина отправила ей:
Можно к тебе на ночь? С Димой. Потом объясню.
Лена ответила сразу:
Приезжайте.
В машине Дима сначала сидел прямо, потом прилип к ее плечу и через несколько минут уснул, уткнувшись в рукав пальто. Марина не шевелилась. Водитель негромко включил радио, потом, видимо, по ее лицу что-то понял и выключил.
Телефон в сумке вибрировал. Мать. Еще раз. Потом сообщение. Потом Олег.
Вот это уже было почти смешно. После всего. После того, как он сидел на том конце и слушал, как ему предлагают взять бывшую жену без сына. Слушал и не сказал: вы с ума сошли. Не сказал: это мой ребенок. Не сказал вообще ничего, кроме своих вялых мямлей про подумать и тяжело.
Она все-таки ответила. Не из надежды. Из злости.
– Да.
– Марин...
Голос у него был тихий, осторожный.
– Ты совсем ненормальный, что ли?
– Я не знал, что ты придешь.
– Я не про это.
– Послушай...
– Нет, это ты послушай. Если тебе неудобно с сыном, значит неудобно и со мной. Мы не раздельный багаж. Понял?
– Я не говорил, что он мне неудобен.
– Ты сидел и слушал.
– Твоя мать сама начала...
– А ты, бедный, не смог остановить?
– Марин, давай без этого.
– Без чего? Без того, что ты и тут выкрутился? Как обычно?
Он молчал. И это молчание она знала слишком хорошо. Из него всегда потом вырастало ее же чувство вины.
– Ты сама все усложняешь, - сказал он наконец.
– Конечно. И ребенка тоже я сама родила, чтоб тебе сложнее было.
Она сбросила вызов и только тогда заметила, что у нее дрожит подбородок.
***
Лена открыла дверь в спортивных штанах и с полотенцем на голове.
– Заходите быстро. Ребенка сюда, на диван.
Она не задавала вопросов в прихожей, и от этого Марине стало почти хуже. Как от доброты, которой не ждешь.
У Лены в однушке пахло кремом для рук, кофе и чуть влажным бельем. На столе лежали тетради ее дочери, которая сегодня ночевала у отца. На спинке стула висела футболка. Живая чужая жизнь, в которую Марина ввалилась с чемоданом и сонным ребенком.
Дима не проснулся, когда она стягивала с него ботинки. Только сильнее уцепился за рукав.
– Уложим здесь, - тихо сказала Лена. - Тебе чай?
– Да. Наверное.
– Сначала сними пальто.
Марина сняла. Повесила на дверь. Потом открыла чемодан, чтобы достать Димину пижаму, и увидела там вперемешку свои колготки, его тетрадь, зубную щетку без колпачка, ингалятор и смятую пачку печенья. Вся их жизнь на ближайшую ночь лежала, как после эвакуации.
Лена поставила чай. Села напротив. Не лезла сразу.
– Мать?
Марина кивнула.
– Совсем?
– Хватило.
Лена вздохнула.
– Ложись у меня на кровати, я на кухне посплю.
– Нет, не надо.
– Я не спрашиваю.
Марина отпила чай и вдруг поняла, что с обеда ничего не ела. В животе свело пустотой.
– У меня есть суп, - сказала Лена. - Разогреть?
– Не хочу.
– Захочешь через десять минут.
Через десять минут Марина действительно ела суп на кухне стоя, чтобы не разбудить Диму, и это было так стыдно и так по-человечески, что она чуть не расплакалась в тарелку. Лена делала вид, что не замечает.
Ночью было тяжелее, чем в такси и в ссоре. Дима пару раз просыпался.
– Мам, ты тут?
– Тут.
– А домой когда?
– Спи.
Потом он сказал уже почти во сне:
– Я бы не шумел.
Вот это и добило по-настоящему. Марина сидела рядом на полу, потому что лечь места почти не было, и гладила его по ноге через одеяло.
Телефон опять мигал сообщениями.
От матери:
Куда вы уехали?
Хоть напиши.
Ты все перевернула!
Я не это имела в виду.
Вернись хотя бы до школы.
От Олега:
Надо поговорить спокойно.
Ты сгоряча.
Не надо делать из Димы рычаг.
Марина перечитала последнее сообщение два раза. Потому что внутри все сначала похолодело, потом стало горячо. Не надо делать из Димы рычаг. Как будто это не он только что сидел и слушал, как взрослые решают, можно ли его временно оставить у бабушки ради удобства мужчины. Она написала в ответ:
Ты уже сделал.
Стерла.
Потом:
Не пиши мне сегодня.
И отправила.
Мать еще прислала голосовое. Марина не открывала. Потом еще одно. Потом тишина.
Под утро Дима проснулся, сел на диване и не сразу вспомнил, где они.
– Мам.
– Я здесь.
– Мы теперь у тети Лены живем?
– Пока нет. Пока просто переночевали.
– А к бабушке вернемся?
Марина не ответила сразу. В кухне Лена уже гремела чашками, стараясь делать это тихо.
– Не сегодня, - сказала она.
– Потому что она сказала, что я мешаю?
Он спросил это без слез. Просто чтобы знать.
Марина села рядом и взяла его лицо в ладони.
– Нет. Потому что взрослые иногда говорят ужасные вещи, когда им тяжело.
– А мне что делать?
– Ничего. Мы разберемся, не переживай.
Он кивнул, но было видно, что эти слова в нем не задержались как защита. Дети вообще не умеют так легко выкидывать услышанное.
Лена потом дала им ключи от своей квартиры на два дня.
– Я у Сергея побуду, не бойся. У меня дочь только послезавтра вернется.
– Лена, я не могу...
– Можешь. Потом придумаешь, как не можешь.
Марина сначала отказывалась. Потом взяла ключи и заплакала в ванной так тихо, как могла, чтобы Дима не услышал.
***
К обеду мать позвонила снова. На этот раз Марина ответила.
– Да.
– Ты где?
– У Лены.
– Господи. Ты хоть ребенка в школу отвела?
– Отвела.
– Марина, ну что ты творишь.
В голосе у матери уже не было вчерашней злости. Была усталость и обида. Почти настоящая.
– Я творю?
– Ну не я же. Сорвалась, сказала лишнего. С кем не бывает.
– Ты не лишнее сказала. Ты сказала то, что думала.
– Не надо из меня чудовище делать.
– Я и не делаю. Ты сама отлично справилась.
Мать помолчала. Потом заговорила тише:
– Я просто устала.
– Я тоже.
– Ты хоть понимаешь, как мне тяжело?
– Теперь понимаю очень хорошо.
Там, на том конце, зазвенела ложка о чашку. Значит, мать тоже сидела на кухне. На той самой.
– И что теперь? - спросила она.
– Теперь мы там не живем.
– А где вы будете жить?
– Не знаю пока.
– На что?
– Разберусь.
– Гордая опять.
– Нет. Просто мне больше некуда возвращаться, мама...
Мать вдруг заплакала. Сдержанно, носом.
– Я не хотела, чтоб так вышло.
– А как ты хотела?
– Чтоб у тебя хоть какая-то жизнь наладилась.
– Без сына?
– Да не без сына...
– Именно так, мама. Именно это ты и предложила.
Людмила Петровна еще что-то говорила, уже сбивчиво, про тесноту, нервы, про то, что Олег все-таки отец, что мужики по-другому устроены, что не надо было доводить до края.
– Я потом заберу оставшиеся вещи, - сказала она.
– Когда?
– Напишу.
– Одна не приходи.
– Почему?
– Не знаю. Просто...
Мать не договорила. Марина тоже.
Через два дня она приехала за вещами, пока Дима был в школе. Не одна, с Леной. Мать открыла быстро, будто стояла под дверью.
– Проходи.
В квартире было тихо. Слишком тихо. Ни мультиков, ни портфеля у стены, ни Диминых кроссовок под батареей. На вешалке аккуратно висела его забытая кофта, выстиранная и выглаженная. Это почему-то кольнуло сильнее, чем если бы кофта валялась грязная.
Они собирали молча. Мать вынесла пакет с носками, коробку с лекарствами, школьную папку. Даже сложила отдельно Димины наклейки, которые были засунуты в ящик стола.
– Тут еще твой крем в ванной.
– Оставь.
– И чашка Димина.
Марина сама пошла за чашкой. Зеленая, с треснувшей ручкой, с машинками по боку. Дима из нее пил какао. На сушилке рядом стояла одна мамина кружка. Марина заметила это и тут же отвернулась.
В комнате, где они спали, диван уже был собран. Плед убран. Как будто их там и не было. Только на батарее висел забытый Димин носок. Марина сняла его и сунула в пакет. Потом открыла нижний ящик комода и нашла там свой старый халат, в котором ходила еще до замужества. Почему-то забрала и его тоже, хотя он был ей давно мал.
Мать стояла в дверях.
– Я не звонила ему больше.
– Поздравляю.
– Марина...
– Не надо.
– Я все равно не враг вам.
– Не знаю.
Это была самая честная фраза, которая у нее нашлась. Просто не знаю. Потому что после той кухни, того телефона и Диминого вопроса в носках про то, мешает ли он, слово «мать» уже не становилось обратно теплым по одному желанию.
Лена взяла второй пакет.
– Пойдем, пока пробок нет.
Марина надела куртку, прижала к боку коробку с тетрадями. У двери мать вдруг сказала:
– Хоть адрес мне оставь.
– Оставлю, когда снимем что-то.
– Значит, уже ищешь?
– Ищу.
Мать кивнула. Потом вдруг протянула руку и поправила на коробке съехавший скотч. Обычный жест. Бытовой. Как сто раз раньше. От этого у Марины дернулся рот.
– Диму привезешь?
– Когда сама захочу, тогда привезу.
Людмила Петровна опустила руку.
– Поняла.
Марина вышла на площадку, Лена за ней. Дверь закрылась не сразу, а медленно, как будто мать до последнего стояла в проеме.
***
Через неделю Марина сняла маленькую комнату у женщины на соседней улице от школы. Узкая кровать, раскладное кресло для Димы, шкаф с заедающей дверцей, окно во двор с бельевыми веревками. На кухне чужие банки с крупой и вечный запах котлет. Хозяйка, Тамара Ильинична, сразу сказала:
– После десяти не шуметь. Мужиков не водить. Ребенок пусть на обоях не рисует.
Марина кивнула на все сразу.
Не мечта. Не жизнь, которую она себе хотела. Но ключ был у нее.
В первый вечер они с Димой ели на подоконнике пельмени из одноразовых тарелок, потому что чашки и вилки еще лежали в коробке.
– Тут тесно, - сказал Дима.
– Тесно.
– Но это теперь наше?
– Пока да.
Он подумал и кивнул. Потом достал из рюкзака машинку, ту самую, с которой вышел тогда в коридор, и поставил ее на подоконник рядом с солью.
– Ее бабушка не забрала, - сказал он зачем-то.
– И не надо.
Марина пошла к двери, закрыла ее на ключ, потом зачем-то еще раз проверила, закрыта ли. Вернулась, взяла с пола сумку с документами и положила на верхнюю полку шкафа.
– Мам, а мы теперь всегда вместе будем? - спросил Дима, стягивая носки.
Марина посмотрела на него, на эту тесную комнату, на коробки у стены, на одно окно во двор.
– Да, - сказала она. - Всегда вместе.
Потом подошла к двери и повесила связку ключей на гвоздик с внутренней стороны. Не в прихожей, не у входа, а здесь, у себя. Чтобы больше никто не звонил на чужую кухню и не решал за них, кого куда можно временно оставить.