Коробка с тортом съезжала с локтя, пакет с салфетками резал пальцы, и Вика толкнула дверь банкетного зала бедром, уже злясь на себя, что опять приехали позже всех. Внутри пахло запеченным мясом, духами и чем-то сладким, приторным, как в старых ресторанах, где на стенах висят золотые шторы и пластиковый виноград.
Музыка играла еще тихо, гости только рассаживались, но смех уже стоял такой, будто тут давно разогрелись без них.
Первое, что она увидела, был Антон. Не мать за центральным столом, не шары с цифрой шестьдесят пять, не Оксана с телефоном в руке. Антон сидел вполоборота, рубашка расстегнута на одну пуговицу больше обычного, и рядом с ним, слишком близко, почти касаясь волосами его щеки, смеялась какая-то женщина в ярко-синем платье. Ладонь у нее лежала на спинке его стула, словно место уже занято.
С другого конца стола Оксана заметила Вику первая и широко замахала рукой.
– О, явились! Вика, не переживай, я твоему мужу невесту на вечер нашла!
Кто-то хохотнул слишком охотно. Кто-то сделал вид, что не расслышал. Антон поднял голову, увидел Вику с тортом и расплылся в улыбке так, будто ничего особенного не происходило.
– Иди сюда, - сказал он. - Ты чего так долго?
У Вики в этот момент дрогнула коробка в руках. Не упала, но угол крышки въехал ей в запястье.
– Да пробка была, - ответила она и сама услышала, как сухо прозвучал голос.
Оксана уже подскочила помогать, выхватила пакет, наклонилась к торту.
– Давай сюда, я на кухню отнесу. Это Лена, моя подруга. Ленка, познакомься, это Вика, жена нашего золотого мальчика.
Лена повернулась к ней всем корпусом. Красивая, ухоженная, из тех женщин, которым даже в сорок не скажешь сорок, потому что они все время стоят в правильном свете. Волосы уложены мягкими волнами, губы яркие, на шее тонкая цепочка, будто случайная, но точно не случайная. Она улыбнулась Вике легко и прямо.
– Очень приятно. Мы тут уже познакомились с вашим мужем.
И снова посмотрела не на Вику, а на Антона. Не долгим взглядом, нет. Но ровно настолько, чтобы это было замечено.
– Проходи, проходи, - заторопилась Оксана. - Только ты давай пока вот туда, рядом с тетей Зиной. А то мы тут уже расселись как попало.
Место оказалось через два человека от Антона. Между тетей Зиной, которая сразу полезла целоваться щеками и пахла пудрой, и племянником Оксаны, мрачным подростком в пиджаке. Стул рядом с Антоном, конечно, занимала Лена.
– Ничего, потом поменяетесь, - бросил Антон, но не встал и даже не двинулся, чтобы это потом приблизить.
Вика села, разгладила юбку на коленях и почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам. Она еще ничего не успела сказать, не успела осмотреться, а уже сидела как лишняя на празднике свекрови, куда приехала с тортом и пакетом, будто обслуживающий персонал.
Нина Сергеевна сияла во главе стола в темно-бордовом платье. Волосы ей уложили в парикмахерской, на шее поблескивали бусы из янтаря, которые она доставала только по большим случаям. Увидев Вику, она сразу вытянула руку.
– Ну наконец-то. Я уже думаю, где вы. Торт привезли?
– Привезли.
– Молодцы. Поставь потом, чтобы не растаял. И садись, что стоишь.
Словно Вика и так не сидела.
Первый тост прошел под шум бокалов и общие слова про маму, здоровье и долгие годы. Антон встал, сказал красиво, легко, как он умел. Все слушали, даже официант замер с подносом у стены. Он всегда говорил хорошо. И на свадьбах, и на похоронах, и когда нужно было уладить вопрос с соседом из-за парковки. Голос уверенный, лицо открытое, шутка вовремя, пауза вовремя. Лена смотрела на него с таким вниманием, будто это не тост юбилярше, а выступление в ее личную честь.
Когда все сели, Оксана тут же подлила ей вина.
– Лена, ты смотри, у нас Антон всегда был любимцем женщин. Еще со школы. Мама, помнишь, как за ним в девятом девки бегали?
– Ой, да кто ж не помнит, - оживилась тетя Зина. - Такой был мальчик, глазастый.
– Да и сейчас ничего, - сказала Лена, легко касаясь пальцем ножки бокала.
Антон усмехнулся.
– Ну началось.
– А что началось, - громко ответила Оксана. - Правду говорить теперь нельзя?
Все снова засмеялись. Вика тоже коротко улыбнулась, потому что если не улыбнуться, будет заметно. А если заметно, скажут: обидчивая. Она взяла вилку, отрезала кусок рыбы, поднесла ко рту и поняла, что есть не может. Во рту было сухо.
***
Лена говорила много и быстро. Про фитнес-клуб, про бывшего мужа, который был жадный и лысел раньше времени, про Турцию, где ее якобы приняли за итальянку. Ничего особенного в ее словах не было. Все дело было в том, как она говорила с Антоном. Она наклонялась ближе, чем требовалось. Когда смеялась, ладонь ее будто случайно ложилась ему на предплечье. Передавая соль, она не просто тянулась через стол, а касалась пальцами его пальцев и не сразу убирала руку.
Вика попробовала поговорить с Ниной Сергеевной про торт, потом с тетей Зиной про дачу, но взгляд все время сам возвращался вправо. Там происходило что-то вроде игры, в которую ее не брали, но заставляли смотреть. Антон оживился. Подался вперед. Стал говорить громче, вспоминать смешные случаи с работы, которых дома Вика от него уже давно не слышала. Дома он чаще отвечал коротко: нормально, потом расскажу, устал.
– А вы, значит, в продажах? - спросила Лена, поправляя прядь за ухо.
– Да.
– Тогда понятно, почему у вас такой голос. Вам, наверное, и отказывать сложно.
– Это кому? - усмехнулся Антон.
– Да хоть кому, - сказала она. - Вы так смотрите, что люди соглашаются раньше, чем успевают понять, на что.
Оксана прыснула.
– Ленка, не позорься, у него жена рядом.
– Так я же не в шкафу это говорю, - ответила Лена и даже не смутилась.
Вика взяла бокал. Белое вино было кислым и холодным. Она держала стекло за ножку так крепко, что пальцы начали побаливать. Ей хотелось не скандал устроить, не бросить что-то в лицо, а просто встать, обойти стол, положить руку Антону на плечо и сказать: подвинься. Я здесь сижу. Я твоя жена. Но именно это и было невозможно. Потому что тогда все сразу увидят не Лену, не Оксану, не самого Антона. Увидят Вику, которая не умеет держать лицо на семейном празднике.
Официанты принесли горячее, и на несколько минут стало тише. Все занялись тарелками. Вика уже надеялась, что сейчас хоть немного отпустит, но Лена опять наклонилась к Антону.
– У вас галстук сбился, - сказала она.
– Да?
– Сейчас.
И прежде чем он успел сам поднять руку, потянулась и двумя пальцами поправила узел у него на шее.
Это было быстро, почти невинно. Если рассказывать потом, даже звучать будет глупо. Подумаешь, галстук поправила. Но Вика увидела другое: как Антон даже не отшатнулся, а наоборот, чуть поднял подбородок, будто ему это не мешало. Будто так и надо.
– Лена, ты с Антоном осторожнее, - крикнула Оксана через стол, уже веселая от вина. - А то Вика меня потом убьет.
Все рассмеялись. Даже Нина Сергеевна улыбнулась в бокал.
Лена повернула голову к Вике и, не меняя улыбки, ответила:
– Поздно. Мне уже нравится.
На секунду стол как будто стал уже. Звуки смазались. Кто-то рядом что-то спросил про салат, кто-то наливал коньяк, заиграла музыка погромче, а Вика слышала только собственное дыхание. Не обида даже пришла первой, а ревность. Простая, почти стыдная, телесная. Хотелось вцепиться этой красивой Лене в запястье, отодрать ее пальцы от его галстука, от его плеча, от его смеха.
Она посмотрела на мужа. Ждала хоть чего-то. Холодной шутки. Отстранения. Недовольной морщины. Да хоть бы он просто пересел поближе к ней, как человек, который понимает границы.
Но Антон только покачал головой и сказал, улыбаясь:
– Оксан, ты как всегда.
Как всегда. Не Лена лишнего позволяет, а Оксана шутит. Удобная маленькая подмена.
Потом объявили танцы. Оксана первая выскочила из-за стола, потащила какого-то дядю Сережу. Племянник уткнулся в телефон. Нина Сергеевна засмеялась, прикрывая рот ладонью, и сказала, что колени уже не те. Вика сидела прямо, глядя в тарелку, где остывал кусок мяса в соусе.
– Пойдемте потанцуем, - сказала Лена и положила ладонь Антону на плечо. - Вы же не откажете женщине?
Вот в этот момент Вика подняла глаза. Не на Лену, на него. Смотрела открыто, без намеков. Ждала самого маленького жеста: он сейчас скажет, что потом, или позовет ее, или хотя бы взглядом покажет, что понимает, как это выглядит.
Антон усмехнулся, отодвинул стул и встал.
– Один танец, и все, - бросил он через плечо, будто заранее отбивался от претензии, которую ему никто еще не высказал.
Лена уже держала его под руку и вела к танцполу. Не вела даже, а уводила легко и уверенно, как будто между ними это началось не пять минут назад.
– Да ладно тебе, - шепнула тетя Зина Вике, наклоняясь. - Чего ты такая.
– Какая?
– Ну такая. Праздник же.
Вика не ответила. Если бы открыла рот, неизвестно, что бы вылетело.
На танцполе было видно не все, но достаточно. Медленная песня, полутемный свет, зеркальная колонна в углу. Лена не танцевала на расстоянии. Она прижималась ближе, чем принято между почти незнакомыми людьми на юбилее чужой матери. Рука у нее лежала Антону на шее. Она что-то говорила ему в ухо и смеялась. Он не отступал. Не искал взглядом жену.
Не делал того лица, которое делают мужчины, попавшие в глупое положение. Наоборот, плечи расправились, голова чуть откинулась, он весь стал каким-то моложе, легче, довольнее.
Вика смотрела и чувствовала не только злость. Ей было физически холодно и жарко одновременно. Как будто ее посадили в середину комнаты и велели смотреть, как при ней проверяют границы ее собственной жизни. И самое мерзкое было не то, что Лена липла. Мерзкое было лицо Антона. Ему было хорошо...
Когда они вернулись к столу, Лена села еще ближе, чем раньше, почти бедром к бедру. Возвращаясь на место, провела рукой по его плечу так, будто смахнула невидимую нитку.
Вика больше не слышала тостов. Нина Сергеевна что-то говорила про детей и внуков, Оксана смеялась, официанты меняли тарелки, а у Вики в голове стояло одно: моего мужа трогают у меня на глазах, а он считает это нормальным.
Она наклонилась к нему, пока все отвлеклись на новый тост, и тихо спросила:
– Тебе нормально?
Антон повернул к ней лицо с легким раздражением, как будто она дернула его не вовремя.
– В смысле?
– В прямом.
– Да что такого? Человек просто веселится.
Вот после этого внутри что-то сменилось. До этой фразы Вику жгла ревность, липкая и унизительная. После нее стало хуже. Уже не из-за Лены. Из-за него. Он не защищал ее, не потому что не понял. Он даже вопроса не увидел. Или не захотел увидеть. У него рядом сидела жена с белыми пальцами на бокале, а он говорил: человек просто веселится.
– Вика, ну не душни, - тут же вставила Оксана, услышавшая последние слова. - Это же праздник. Лена у нас вообще такая. Ей со всеми легко.
– Я заметила, - сказала Вика.
– И что теперь, всех по углам рассадить? - Оксана уже завелась. - У тебя муж не мальчик. Если бы ему не нравилось, он бы сам сказал.
– Вот именно, - неожиданно мягко подхватила Лена и посмотрела на Антона. - Мужчина обычно умеет дать понять, если ему неприятно.
Антон в этот момент не сказал ничего. Только усмехнулся, опуская глаза в тарелку. Будто разговор о нем шел где-то рядом, но к нему не относился.
Вика отвернулась. От этой усмешки ее качнуло сильнее, чем от танца.
***
Потом была еще какая-то ерунда с конкурсом, где мужчины должны были угадывать песни молодости Нины Сергеевны. Оксана орала громче всех. Антон тоже участвовал, выходил, шутил, собирал смех. Лена хлопала ему первой и дольше остальных. Вика один раз ушла в туалет просто постоять у раковины. Там пахло дешевым освежителем и мылом. Она открыла воду, намочила запястья, посмотрела на себя в зеркало и разозлилась еще больше. Лицо как лицо. Не заплаканное. Не перекошенное. Только рот тоньше стал. Будто ничего страшного не происходит. Будто это и есть самый надежный способ унизить женщину: так, чтобы снаружи все выглядело почти прилично.
Когда она вернулась, Лена уже стояла у стола и смеялась над чем-то, склонившись к Антону через его плечо. Оксана снимала всех на телефон.
– Сидите, сидите, я сейчас сторис сделаю. Ой, какие красавцы.
– Оксан, не надо, - сказала Нина Сергеевна, но без нажима, для порядка.
– Да что не надо, мам. Весело же.
Лена выпрямилась, взяла бокал и вдруг сказала при всех, словно между делом:
– Если бы я такого раньше встретила, не отпустила бы.
Кто-то присвистнул.
Оксана хлопнула ладонью по столу.
Нина Сергеевна натянуто засмеялась:
– Ой, ну вы уже, девочки.
А Антон?
Антон не ответил жестко. Не отрезал. Не отодвинулся. Он рассмеялся. Коротко, довольным мужским смешком, который Вика знала слишком хорошо. Так он смеялся, когда ему откровенно льстили.
Вот тогда она встала.
Не резко. Даже сумку сначала спокойно взяла со спинки стула, проверила телефон в кармане, будто просто собралась выйти на минуту. Сердце стучало где-то в горле.
– Ты куда? - спросил Антон, только когда она уже застегивала плащ.
Вика посмотрела на него. На Лену рядом. На Оксану с телефоном. На свекровь, которая делала вид, что поправляет салфетку.
– Домой, - сказала она. И добавила только ему: - Поедешь сам. Если вообще вспомнишь, где у тебя дом.
Оксана сразу вскинулась.
– Вика, ну ты чего начинаешь?
– Я как раз заканчиваю, - ответила Вика и вышла.
***
В коридоре возле гардероба пахло мокрыми куртками и жареным луком с кухни. Гардеробщица медленно искала ее номерок, будто нарочно. Пальцы у Вики дрожали так, что она не сразу попала в рукав. На улице было сыро, фонари расплывались в мокром воздухе. Она вызвала такси, промахнулась по кнопке два раза и выругалась вслух, тихо, зло.
Пока ждала машину, стояла под козырьком и смотрела в окно банкетного зала. Ей хотелось одного: чтобы Антон вышел сразу. Хоть в этом было бы что-то еще не до конца потерянное. Но он не выбегал. За стеклом мелькали силуэты, Оксана все еще размахивала руками, Лена стояла у стола, Антон был рядом и что-то ей говорил, наклоняясь. Секунд десять. Может, пятнадцать. Этого хватило.
Такси подъехало с грязными фарами. Вика села на заднее сиденье и всю дорогу смотрела на собственные колени. Водитель один раз спросил:
– Музыку включить?
– Не надо.
Слезы пошли не сразу. Сначала была только злость. На Лену, на Оксану, на юбилей этот дурацкий, на себя, что сидела и ждала приличия от людей, которым было весело. А потом в какой-то момент слезы просто потекли сами, молча, без рыданий. Вика вытерла их тыльной стороной ладони и разозлилась еще больше.
Она не хотела плакать из-за женщины в синем платье. И уж тем более не хотела плакать из-за мужика, которому понравилось чувствовать себя желанным при собственной жене.
Дома она вошла, не включая верхний свет. В прихожей горела только маленькая лампа у зеркала, и от нее тень от вешалки лежала на полу как решетка. Вика сняла туфли, но не аккуратно, а носком об носок. Плащ повесила мимо крючка, потом поправила.
Прошла на кухню, налила себе воды, но не смогла пить. Вернулась в прихожую и вдруг задвинула щеколду. Они почти никогда ей не пользовались. Только когда Кира была маленькая и боялась, что ночью кто-то войдет.
Она села на пуфик. В квартире было тихо. Кира осталась ночевать у ее матери, Вика сама так решила заранее, чтобы не тащить дочь на взрослый юбилей в воскресенье. Сейчас это было спасением.
Антон приехал минут через сорок. Сначала короткий звонок в домофон, потом уже в дверь.
– Вика, открывай.
Она подошла, открыла внутреннюю дверь, но щеколду не сдвинула. Антон стоял на площадке, щеки красные, галстук съехал, в руках куртка.
– Ты с ума сошла? - сказал он сразу. - Открывай нормально.
– Зачем?
– В смысле зачем? Я домой пришел.
– А.
Это короткое а вышло у нее хуже крика.
Антон уставился.
– Ты что устроила вообще?
– Я?
– Ну не я же. Ты ушла как ненормальная посреди юбилея. Мать сидит в шоке. Оксана тоже...
– Оксана тоже? Бедная.
Он шумно выдохнул, уже раздражаясь.
– Вика, давай без этого. Открывай.
– Нет.
– Что значит нет?
Она держалась за край двери так крепко, что ногти впились в ладонь.
– Это значит, что я не хочу сейчас тебя пускать.
Антон даже растерялся на секунду, как человек, которому впервые в жизни не сработал привычный проход.
– Из-за чего? Из-за танца?
– Не говори мне даже про танец.
– А про что тогда? Что ты раздула на пустом месте? Человек выпил, повеселился...
– Она вешалась на тебя при мне! А ты сидел и наслаждался.
Он поморщился.
– Господи, какие слова.
– Какие есть.
– Ты преувеличиваешь.
– Нет, Антон. Преувеличение было бы, если бы я устроила драку из-за того, что она тебе галстук поправила. Но я сидела и смотрела, как мой муж позволяет чужой женщине липнуть к нему у меня на глазах, и ему это приятно. Вот это я как раз не преувеличиваю.
Он дернул плечом.
– Да с чего ты взяла, что мне приятно?
– Я лицо твое видела.
На площадке хлопнула дверь этажом ниже. Кто-то быстро прошел по лестнице. Антон понизил голос:
– Ты специально сейчас это делаешь? Чтобы соседи слышали?
– Нет. Специально это делали вы там. Все вместе. А я сейчас просто не хочу открывать дверь.
Он сунул куртку под мышку, потер лоб ладонью.
– Лена перебрала. Оксана дура, я ей уже сказал.
– И что ты ей сказал? Что не надо так открыто? Или что в следующий раз хотя бы не при мне?
– Прекрати.
– А ты меня там прекратил? Когда она к тебе лезла? Когда про не отпустила говорила? Когда танцевать тащила?
– Да что я должен был сделать? Оттолкнуть ее на глазах у всех?
– Да. Или просто не идти. Или сесть рядом со мной. Или сказать: хватит. Любое человеческое движение. Хоть одно.
Антон молчал. И этим молчанием еще больше подтверждал все, что было сказано.
– Если бы тебе было неловко, ты бы встал и сел рядом со мной, - сказала Вика уже тише. - Но тебе не было неловко. Тебе это все льстило.
– Ну все, началось.
Она коротко усмехнулась.
– Нет. Началось как раз там, когда твоя сестра притащила бабу и посадила ее рядом с тобой, как будто это номер программы. А здесь у меня уже кончилось.
Он посмотрел на нее внимательнее. Наверное, только сейчас до него начало доходить, что дело не в минутной обиде и не в женской истерике, которую можно переждать. Вика стояла босиком на коврике, в темной прихожей, со щеколдой между ними, и не отступала.
– Ты серьезно меня не пустишь?
– Сегодня нет.
– Это вообще что за детский сад?
– Нет, Антон. Детский сад был у вас там. С шуточками, с подмигиваниями, с танцами. А здесь дом.
Он снова разозлился.
– Ты сама себя слышишь? Из-за какого-то вечера...
– Не из-за вечера.
Она сказала это так быстро, что он осекся.
– Не из-за Лены. Не из-за Оксаны. Даже не из-за этого дурацкого танца. Ты не это не понимаешь? Меня унизила не она. Ты дал ей на это право!
На лестничной клетке было холодно. Антон переступил с ноги на ногу, потом неожиданно устало сказал:
– Ну хорошо. Что ты хочешь сейчас от меня? Чтобы я сказал, что она мне не нравится? Да мне вообще все равно на нее.
– Конечно. Поэтому ты с таким лицом сидел.
– С каким лицом?
– С довольным.
Он отвернулся, посмотрел на перила.
– Ты сейчас из мухи слона делаешь.
– А ты из моего унижения делаешь муху.
Вика сама удивилась, как спокойно звучит. Ни слез, ни крика. Только горло болит.
– Я видела не флирт. Я видела, как тебе понравилось быть чужим мужиком при собственной жене.
Антон резко поднял на нее глаза.
– Что за бред.
– Это не бред. Это было у меня перед глазами три часа.
– Да ты ревнуешь просто.
– Да. Ревновала. Сначала. Сидела и ревновала к женщине, которая лезет к моему мужу. А потом стало хуже, потому что я посмотрела на тебя.
Он молчал.
– Не она страшная, Антон. Ты. Она влезла, потому что можно. И ты сделал так, что можно.
Он провел ладонью по лицу, уже не злой, а какой-то помятый.
– Давай завтра поговорим.
– Завтра. Сегодня нет.
– И где мне ночевать?
– У Оксаны. У Лены. В машине. Мне все равно.
Он дернулся.
– Ты совсем уже...
– Я сегодня сидела за столом и чувствовала себя мебелью. Так вот, мебель дверей не открывает.
Это было жестко, почти зло, и она сама бы, может, в другой день эту фразу не сказала. Но сейчас ей было важно не красиво ответить, а удержать дверь закрытой.
Антон посмотрел на нее долго. Потом тихо, уже почти без напора, сказал:
– Ты правда считаешь, что мне было приятно, когда тебе плохо?
Вика тоже посмотрела на него. Галстук сбился. На воротнике, кажется, остался еле заметный след тонального крема или просто тень от света, она уже не разбирала. И вдруг именно это добило окончательно.
– Да, - сказала она. - Не то чтобы тебе было приятно, что мне плохо. Тебе просто было приятнее, что тобой восхищаются. А я в этот момент тебе мешала.
Он стоял молча.
– Иди, Антон.
– Вика...
– Иди.
Она закрыла дверь первой. Не хлопнула, просто дожала ее ладонью и сдвинула щеколду до упора. С той стороны еще пару секунд была тишина, потом шаги. Не быстрые. Не обиженные театрально. Обычные мужские шаги человека, который не привык, что его не пускают в собственный дом.
Вика постояла в прихожей, прислонившись лбом к двери. Потом сняла серьги, положила их в миску для мелочи, снова взяла и унесла на комод. Почему-то не хотелось, чтобы они лежали рядом с его ключами.
***
Утром она проснулась на диване в гостиной. Ночью так и не дошла до спальни. В висках стучало. На кухне в раковине стояла кружка, из которой она вчера так и не выпила воду. За окном моросило. Телефон лежал экраном вниз на журнальном столике, как и телефон мужа последние месяцы. Вика перевернула его и увидела семь пропущенных сообщений.
Открой.
Ты перегнула.
Я у Оксаны.
Давай без спектакля.
Мать расстроилась.
Нам надо поговорить.
Я заеду вечером.
Вика прочитала, не отвечая. Потом встала, пошла в прихожую и увидела его ключи на полке. Вчера, когда он ломился в дверь, у него были только ключи от машины и работы. Квартирные лежали дома, в кармане другой куртки. Обычная случайность. Но сейчас она смотрела на эту связку, на знакомый черный брелок, на маленький ключ от почтового ящика, и ей стало нехорошо от одной мысли, что вечером он просто откроет дверь и зайдет так, будто ночью ничего не произошло.
Будто можно сперва сидеть довольным под чужой ладонью, а потом пользоваться тем же правом входа, что и раньше.
Она взяла связку, подержала в руке и убрала в верхний ящик буфета, где лежали свечи, нитки и старые батарейки. Не прятала даже. Просто не на полку у двери.
Потом подошла к щеколде и еще раз задвинула ее. Проверила, как ходит. Туго. Нормально.
К вечеру приехала Кира от бабушки и сразу почуяла неладное.
– А папа где?
– Не здесь.
– Вы поругались?
– Да.
Кира постояла в коридоре, потом аккуратно спросила:
– Сильно?
Вика посмотрела на дочь, на ее школьный рюкзак, на мокрые кроссовки, и впервые за весь день у нее сжалось не от злости, а от усталости.
– Достаточно.
Больше Кира не спрашивала. Пошла мыть руки, потом вышла на кухню и помогла резать хлеб к ужину. Нож скрипел по доске, чайник шумел, и это простое, обычное звучание кухни почему-то держало лучше любых слов.
Антон позвонил в дверь в половине девятого.
Не ключом открыл. Позвонил.
Вика вытерла руки полотенцем и пошла в прихожую. Кира выглянула из кухни.
– Это папа?
– Да.
– Он зайдет?
– Не знаю.
Она открыла внутреннюю дверь. Щеколда осталась на месте.
Антон стоял трезвый, в другой рубашке, с пакетом из магазина. Наверное, купил что-то к ужину по привычке. Мандарины, молоко, хлеб. Вика даже не посмотрела.
– Поговорим? - спросил он.
– Говори.
Он поморщился.
– Может, все-таки откроешь?
– Нет.
Из кухни тихо звякнула чашка. Значит, Кира слышала.
Антон тоже это понял и понизил голос.
– Я вчера не бежал за тобой не потому, что мне было все равно. Мать плохо себя почувствовала. Давление подскочило. Оксана еще...
– Не надо. Не сейчас.
– Да послушай ты.
– Я слушала тебя вчера весь вечер. И смотрела.
Он замолчал.
– Я не спал почти, - сказал наконец.
– Мне тебя пожалеть?
– Я не за этим пришел.
Вика стояла, держась за дверь, и видела, как ему неловко говорить через щель. Непривычно. Не по-мужски. Не по-хозяйски. И именно это было нужно сохранить.
– Я вчера повел себя как идиот, - сказал он.
– Да.
– Мне правда казалось, что ничего такого.
– Тебе не казалось, Антон. Тебе было удобно так думать.
Он сжал пакет в руке.
– Может, и так.
Это было первое честное, что она от него услышала за два дня.
– Я не думал, что тебе настолько...
– А надо было думать не насколько, а в принципе.
Они постояли молча. На площадке пахло пылью и чьим-то супом. Из соседней квартиры лаяла маленькая собака.
– Я не собирался тебя унижать, - сказал Антон.
– А получилось именно это.
– Я знаю.
Вика посмотрела на него внимательнее. Усталый. Помятый. Не герой. Не подлец из сериала. Обычный сорокалетний мужик, которому польстили, и он так увлекся этим ощущением, что перестал видеть все остальное. В этом, наверное, и было самое обидное. Не роман. Не великая страсть. Дешевое мужское довольство, за которое заплатила она.
– Сегодня ты не заходишь, - сказала Вика.
– Опять?
– Да. И завтра, может быть, тоже нет. Я не знаю.
– Вика...
– Теперь ты звонишь, прежде чем войти. Даже если это твой дом тоже. Пока я не пойму, хочу я тебя здесь видеть или нет.
Он вздрогнул от слова тоже, но спорить не стал.
– Киру можно хотя бы увидеть?
– Можно.
Вика обернулась.
– Кир, выйди на минуту.
Дочь подошла осторожно, встала за матерью. Антон попытался улыбнуться.
– Привет.
– Привет.
– Я потом тебе позвоню, ладно?
– Ладно.
Она не бросилась к нему, не полезла обниматься, и от этого Антон опустил глаза.
– Пакет возьми, - сказал он Вике. - Там хлеб и молоко.
– Оставь у двери.
Он поставил пакет на коврик.
Вика посмотрела сначала на него, потом вниз, на пакет, и только потом сказала:
– И еще. Ключи пока у меня.
Антон коротко кивнул. Спорить опять не стал.
Она закрыла дверь. Не резко. Обычным движением. Щеколда вошла туго, с металлическим щелчком.
Кира стояла рядом и смотрела на мать.
– Он что, теперь будет звонить? - спросила она.
Вика подняла пакет с коврика, поставила на тумбочку, потом сняла с крючка старую керамическую миску для ключей. Подержала секунду в руках и убрала ее в шкаф.
– Да, - сказала она. - Теперь так.
Потом достала из ящика маленькую жестяную коробку из-под чая, положила туда два своих ключа и один Кирин.
– А это зачем? - спросила дочь.
– Чтобы у нас не было общей кучи для всех подряд.
Ключи звякнули о жестяное дно коротко и сухо.
– Наши ключи здесь, - сказала Вика. - Остальные сначала стучат.
И закрыла коробку крышкой.