Ранее в главе 1: Маша Соловьёва мечтает поступить в мед. Мать и отчим настаивают на торгово-экономическом техникуме, мечту дочери про медицину считают блажью. На летней подработке Маша познакомилась с Артёмом, шестикурсником медицинского, сыном главврача. Артём дал ей свою старую анатомию. Маша почти сдалась и подписала заявление в техникум, а утром мать всё-таки полезла в её сумку и нашла на форзаце книжки фамилию: «Соколов А.». В этот момент на кухню вышел Колян...
Начало серии ЗДЕСЬ.
Колян наклонился над столом, поднял книжку, прочитал по слогам.
– Со-ко-лов А. Лечфак-1, - хмыкнул. – Это какой Соколов?
– Сын главврача, – тихо сказала мать.
– Сын главврача. Ага. И что с ним наша Маша делает?
– Маш. – Мать опять начала. – Это правда или нет?
– Что, правда?
– Что ты с ним там в больнице…
– Я с ним ничего, – быстро сказала Маша. – Он мне дал книжку. Я читаю. Всё.
Колян сел напротив и поставил локти на стол.
– Маш. Ты слышь меня. Я тебе по-доброму. С такими не водятся, понимаешь?
– Почему?
– Потому что они с такими, как мы, тоже не водятся. Поиграется и бросит. Ты кино не смотрела никогда?
Маша смотрела в стол, поправила шнурок.
– Я в больницу опаздываю.
– А куда тебе в больницу? Я тебя сегодня не пущу. Танька, не пускай. Дома пускай сидит.
– Тёть Гале сказали, что я буду, – Маша подняла глаза. – Если не приду, она и матери, и тебе ещё спасибо скажет.
Колян что-то промычал. Мать кивнула ей.
– Ладно иди, а вечером ещё поговорим.
Маша поднялась. Книжку с собой не взяла, она осталась на кухонном столе, лежать между бланками для техникума и сковородкой.
------------
В больнице сегодня было душно.
Тётя Валя посмотрела на неё через плечо, когда Маша вошла, ничего не сказала. Только поднесла палец к губам, как делают, когда просят, чтоб тише.
– Чего, тёть Валь?
– Ничего. Бери ведро.
Маша взяла и пошла мыть второй этаж.
К одиннадцати в коридор зашли двое в халатах. Они её обогнули, как мокрое пятно, один что-то тихо сказал второму, второй глянул на Машу и отвёл глаза. Они прошли.
Маша мыла дальше.
В двенадцать была столовая. Артёма за обычным столом не было. Маша села одна. За соседним столом сидели две медсёстры из терапии. Они говорили негромко. Маша не слушала специально.
– Да-да, – сказала одна. – Она самая. На той неделе видела.
– А ничего, – вторая хмыкнула. – С нашим Артёмом. Ну, понятно. Сын лётчика – летает, сын главврача – больных лечит. Сын своего отца не подведёт.
Они засмеялись.
К её столу с подносом подошла тётя Валя, села напротив.
– Маш.
– А?
– Ты ешь, дочка.
– Не хочется.
– Я тебе одну вещь скажу - Виктора Андреевича я знаю двадцать лет. Я тут пол мыла, когда его в главные ещё только посадили. Я тебе скажу так : он не плохой человек и своего сына любит. Только любит по-своему - как лом гнёт. Понимаешь?
– Понимаю.
– А ты, Маш, не ходи под липой, не сиди там. Там видно из всех окошек, особенно из ординаторской на третьем.
Маша опустила голову.
– Я не знала.
– Ну, теперь знаешь.
Они посидели ещё. Тётя Валя доела, поднялась, тарелку отнесла. Маша осталась.
----------------
По ступенькам спускался крупный мужчина в белом халате, седой ёжик, очки, между бровей глубокая морщина. Это был он. Маша поняла сразу. Видела на доске почёта в холле, фотография в овальной рамке.
Он поравнялся с ней, не остановился, только посмотрел.
Взгляд был такой, какого Маша ни разу в жизни на себе не ловила - проходящий мимо, как будто её здесь не было. И это было хуже всего.
----
Артём нашёл её в подсобке, в шесть. Она уже собиралась домой.
– Маш.
Она обернулась. Он стоял в дверях, лицо было серое.
– Маш, послушай. Меня вчера папа вечером… Он меня остановил у двери. Сказал, что если ещё раз увидит, что мы где-то рядом, то…
Артём снял очки, протёр их уголком халата, надел обратно, очки сели криво.
– Я тебе хочу сказать.
– Что сказать?
– Что я не хочу, чтоб тебе хуже было. У тебя и так.
Маша смотрела на него.
– У меня и так – что?
– Ну, ты сама понимаешь.
– Что я сама понимаю?
– Маш. Я не то имел в виду. Я хочу, чтоб ты…
– Не надо, – Маша почувствовала, как горло сжимается. – Я всё поняла. Я и сама не должна была. Я ж кто? Я ж пол мою. Простите.
– Маш!
Артём шагнул к ней, поймал за рукав. Не сильно, у запястья. Шнурок зацепился за его пальцы и оттянулся.
– Маш, ты слышишь, что я говорю? Я не про тебя. Я про себя. Я не справляюсь сейчас. Папа со мной не говорит уже месяц. Мать ходит как тень. Я просто… я не хочу, чтобы из-за меня тебе ещё хуже было. Мне сейчас от тебя отвернуться лучше, чем потом, когда…
– Когда что?
– Когда я не смогу тебя защитить.
Маша посмотрела на его руку у своего запястья, потом на его лицо.
– Я и не просила.
Она высвободила руку, шнурок остался на месте.
Прошла мимо него. Он не догнал.
В автобусе по дороге домой Маша смотрела в окно. В стекле плыли её собственные глаза и лицо вокруг них было какое-то чужое, не её как будто.
----------
Дома мать сидела за столом и перебирала бумаги: школьный аттестат в красной обложке, свидетельство о рождении, личное дело, заявление, заполненное Машиной рукой два дня назад.
Анатомии на столе уже не было. Куда мать её дела, Маша не спросила.
– Маш. Аттестат выдали. Я в школу заходила, забрала.
Маша села.
– Завтра пятница, поедешь утром в техникум, отнесёшь оригиналы и заявление, с работы я тебя отпросила на один день.
– А почему я?
– А кто? Я на работе. Колян на стройке. Иди, отнесёшь сама. Это твоё дело.
Колян хмыкнул из коридора.
– Самое время взрослеть.
Маша посмотрела на бабушку. Бабушка лежала и смотрела на Машу. Мать вложила всё в пластиковую папку. Папку положила на край стола.
– Вот. И не теряй по дороге.
– Не потеряю.
Колян поставил на стол бутылку пива и сел.
– Маш, ну вот. С завтра и начинаются взрослые дни. Тебе тоже легче будет.
--------------
Ночью в комнате было душно. Маша открыла окно, но воздух всё равно стоял. Где-то далеко лаяла собака.
Бабушка зашевелилась на диване.
– Маш.
– А?
– Ты спишь?
– Не.
– Иди-ка сюда.
Маша подошла и села на пол у дивана. Бабушка нашла её руку в темноте, сжала.
– Маш. Я тебе одну вещь скажу. Ты не обязана слушать, но я скажу.
– Скажи, бабуль.
– Я в семнадцать тоже одну бумажку подписала. Не там, где надо было.
Маша молчала.
– До сих пор иногда лежу и думаю – вот как бы было, если б тогда не подписала. Уж и забыла, кажется, всё. А ночью лежишь – и помнишь.
– Бабуль, а ты что подписала?
– Не важно, Маш. Важно, что подписала, а по-другому надо было.
Бабушка погладила её по руке. Нашла пальцами шнурок. Подержала.
– Шнурок не теряй. Я тебе его не зря повязала.
– Не потеряю.
– Иди спи. Завтра рано.
Маша наклонилась, поцеловала бабушку в лоб. Бабушка пахла так, как пахнут только бабушки. Лекарством и хлебом.
Маша легла и закрыла глаза, а уснуть долго не получалось.
Утром в сумке вместо анатомии лежала пластиковая папка с документами. Маша застегнула молнию.
Мать сказала: «Ну, иди, дочь. Сегодня важный день у нас».
Бабушка ничего не сказала.
Маша села в автобус, доехала до центра и вышла.
Прошла мимо больницы, не глядя на её окна. На скамейке под липой никого не было. Маша остановилась на той стороне улицы, у тополя, постояла, держа папку обеими руками.
Подумала зайти под липу на пять минут, просто посидеть. Бабушкин шнурок трёт запястье, и от этого как будто легче.
Не пошла.
Свернула налево, на улицу, где техникум - жёлтый фасад с белыми колоннами. У входа курили двое парней постарше неё, на крыльце топтался ещё кто-то.
Маша подошла к двери. Постояла.
Дверь была тяжёлая, металлическая, с длинной ручкой. Маша потянула. Внутри было прохладно. Пахло мастикой и столовой.
Маша сделала шаг.
В коридоре висел старый стенд с фотографиями выпускников - кто-то улыбался, кто-то нет. Под каждым фото – имя, фамилия и год.
Маша подняла папку выше. Прижала к груди.
Третий ряд снизу, второе фото слева - девушка примерно её возраста, тёмные волосы, прямые брови. Глаза смотрели куда-то поверх объектива. Подпись: «Иванова К., 2009. Бухгалтерское дело».
Маша смотрела на эту Иванову долго. Глаза у Ивановой были как у бабушки на старой фотокарточке. Не печальные, не радостные, просто застывшие. Как будто она в этот момент тоже одну бумажку только что подписала и теперь будет жить с ней пятьдесят лет и думать.
Маша опустила глаза на свою папку и посмотрела на стенд ещё раз и сделала шаг обратно, дверь захлопнулась за её спиной - тяжело, металлически.
Парни у крыльца на неё не смотрели – у них был свой разговор.
Маша спустилась со ступенек. На улице было светло, и от солнца ныли глаза. Папку прижала к груди ещё крепче - и пошла не направо, к остановке, и не налево, в сторону больницы.
Она пошла прямо, через дорогу - к старому скверу, где была скамейка под тополем, села, папку положила на колени.
В сквере было тихо.
Маша подумала, что у неё в запасе ещё часов восемь - до тех пор, пока мать не вернётся с работы. И до тех пор, пока Колян не придёт со стройки.
Восемь часов – это много. За эти восемь часов техникум закроет приёмную и уже никто никаких документов не примет.
Маша сжала папку покрепче.
Дома её ждали к вечеру, подавшую документы в техникум.
Продолжение следует…