Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 5
Следующие две недели после того, как Ерофей передал Стелле лекарство для её матери, стали для него временем странным и непривычным – временем, когда граница между операцией, курируемой западными спецслужбами, и реальной жизнью начала размываться настолько, что он сам перестал понимать, где заканчивается легенда Дмитрия Свиридова и начинается настоящий Ерофей Деко. Хотя, если совсем уж откровенно, то ему уже много лет как мечталось иметь в кармане паспорт, где его фамилия была бы не выдуманная Деко, а настоящая, семейная – Пулькин.
Он продолжал встречаться со Стеллой в бассейне по вторникам и четвергам, а по выходным они гуляли по Петербургу. Теперь эти променады уже не были частью плана (по крайней мере того, о реализации каждого пункта которого он регулярно докладывал своим иностранным кураторам). Ерофей просто хотел быть рядом с ней, слушать голос, смотреть на то, как улыбается, когда речь заходит о чём-то действительно важном для неё – о музыке, об архитектуре, о книгах, которые она перечитывала по многу раз и которые знала почти наизусть.
Стелла тоже менялась на глазах. Из закрытой, настороженной девушки, которая каждое слово взвешивала на невидимых весах, она постепенно превращалась в человека, способного на искренность и доверие, и Ерофей видел, как это превращение пугает её саму, как она иногда ловит себя на том, что сказала лишнее, и замолкает на полуслове, словно пытаясь вернуть контроль над ситуацией.
Но контроль ускользал от неё, и Стелла это чувствовала – после того дня, когда Ерофей привёз лекарство для её матери, она уже не могла относиться к нему как к постороннему, как к случайному знакомому, с которым можно встретиться пару раз и забыть. Он стал для неё кем-то большим – кем-то, кто вошёл в жизнь, как нечто естественное и неотвратимое. Девушка даже пару дней напевала слова из старинной песенки: «Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь». Но потом усилием воли заставила себя прекратить. Мысль о том, что она может кого-то полюбить, её сильно испугала. В планы Беловой это не входило. Она по-прежнему думала о том, что важнее всего на свете – это работа. А влюбляться в кого-то означало бы меньше обращать внимание на свою маму. И это казалось предательством.
Мать Стеллы, Анна Владимировна, почувствовала улучшение уже через несколько дней после начала приёма французского препарата – давление выровнялось, аритмия отступила, и впервые за долгое время женщина смогла не просто сидеть в кресле у окна, а пройтись по квартире, дойти до кухни и даже приготовить себе чай без посторонней помощи. Стелла рассказывала об этом Ерофею, сдерживая слёзы, и он слушал, стараясь не думать о том, что его помощь – это часть операции «Эдельвейс» (так кураторы её назвали, поскольку Стелла показалась им тем самым труднодоступным горным цветком), а не просто добрый поступок от чистого сердца.
– Вы даже не представляете, что вы для нас сделали, – сказала она однажды вечером, когда они прогуливались по Адмиралтейской набережной в направлении Дворцового моста, Глядя на закатное небо над Невой.
– Мама вчера сказала, что чувствует себя так хорошо, как не чувствовала последние года три. Она спрашивала, кто этот замечательный человек, который достал лекарство. Я сказала, что вы мой друг.
– Я рад, что ей стало лучше, – ответил Ерофей, и это была чистая правда, хотя он понимал, что его радость не имеет никакого отношения к выполнению задания. – Передавайте ей привет.
– Передайте сами, – сказала Стелла, и в её голосе прозвучала лёгкая робость, которой Ерофей никогда раньше в ней не замечал. – Она хочет с вами познакомиться. Приглашает в гости. В воскресенье, если у вас нет других планов.
Ерофей почувствовал, как внутри него что-то перевернулось – не от страха, не от напряжения, а от осознания того, что приглашение в дом к матери означает для Стеллы гораздо больше, чем просто чаепитие с незнакомым человеком. Это означало, она доверяет ему настолько, что готова впустить его в самое сокровенное пространство своей жизни – туда, где живёт её самый близкий и любимый человек.
– У меня нет других планов, – сказал Деко, и это тоже было правдой, потому что его планы теперь полностью определялись расписанием Стеллы, а не приказами кураторов (хотя и их, разумеется, нельзя было сбрасывать со счетов, поскольку те контролировали судьбу Ерофея, буквально держа его на поводке).
В воскресенье он пришёл к Беловым в гости с большим букетом цветов и коробкой дорогих конфет. Этому научила его мать. Однажды она сказала, что если он когда-либо соберётся познакомиться с родителями своей девушки, то обязательно надо прийти с презентом. «Запомни, Ерофей, – говорила Аделаида Францевна. – Помнишь, как в «Бриллиантовой руке»: «Цветы бабе, детям мороженое, не перепутай, Кутузов». – Она рассмеялась. – Ну нет, конечно, хотя это не лишено смысла. Итак, запоминай. Даришь букет не девушке, её маме, она там главная. Если есть отец, то ему бутылку хорошего алкоголя. Если мама и дочь живут вдвоём, то дополнительно ещё приносишь коробку хороших конфет или кондитерских изделий. И да, ничего не перепутай».
Квартира оказалась маленькой, однокомнатной, с низкими потолками и старой мебелью, которая помнила ещё советские времена, но в ней чувствовалась рука хозяйки – чисто, уютно, на подоконниках цветы, на стенах репродукции картин, которые Анна Владимировна, как позже выяснилось, собирала всю жизнь.
Сама Белова-старшая оказалась женщиной невысокого роста, с аккуратно подстриженными седыми волосами средней длины, и внимательными глазами, которые смотрели на Ерофея так, словно их хозяйка пыталась разгадать какую-то важную тайну. Она поблагодарила его за лекарство сухо и сдержанно, без той эмоциональности, которую Ерофей ожидал, и он понял, что эта женщина – старой советской закалки, из тех, кто не привык выставлять напоказ свои чувства. По крайней мере, не сразу при первой же встрече с незнакомым человеком.
– Спасибо вам, Дмитрий, – сказала она, когда они сели за стол пить чай с теми самыми конфетами, которые он принёс, а также с превосходным пирогом с вишнёвой начинкой, который Белова испекла в ожидании гостя. – Стелла рассказывала, что вы ходите вместе с ней в бассейн, посетили филармонию и музей-квартиру Римского-Корсакова. Хорошие места. Я сама там была много лет назад, ещё до того, как заболела.
– Мне очень понравилась квартира композитора, – сказал Ерофей. – Такое ощущение, что время там остановилось.
– Время никогда не останавливается, – ответила Анна Владимировна, и в её голосе прозвучала та тихая грусть, которая бывает у людей, знающих, что их собственное время подходит к концу. – Оно просто идёт у каждого по-разному. Для кого-то быстро, для кого-то медленно. Ещё оно обладает свойством то ускоряться, то замедляться в разные периоды биографии. Ну вот чего оно совершенно не умеет, так это останавливаться. По крайней мере, до тех пор, пока человек дышит.
За этим чаепитием, которое длилось почти два часа, Ерофей узнал о семье Стеллы больше, чем из любого досье, которое мог составить Хакер. Анна Владимировна рассказывала о своей работе экономистом на государственном предприятии, о том, как отказалась участвовать в сомнительных приватизационных схемах в девяностые и как за это поплатилась карьерой, о том, как воспитывала дочь одна, без мужа, который ушёл, когда Стелле было всего три года, и больше никогда не появлялся.
Она говорила спокойно, без горечи и жалости к себе или дочери – просто констатировала факты. Из этого Деко сделал вывод, что перед ним женщина, которая давно приняла свою жизнь такой, какая она есть, и не ждёт от неё ничего удивительного. Что же до мечтаний, то оно у неё всего одно, – чтобы дочка жила счастливо.
Стелла слушала молча, иногда вставляя реплики, иногда поправляя мать, когда та путалась в датах или забывала какие-то детали. Ерофей видел, как она смотрит на Анну Владимировну – с такой любовью и тоской, что у него сжималось сердце: всё это слишком остро напоминало ему те моменты, когда он видел свою собственную мать, стоящую на краю могилы. Белова боялась потерять маму, это было очевидно, и страх сидел в ней настолько глубоко, что определял каждый её шаг. Вот почему Стелла не занималась устройством личной жизни, и даже после работы не позволяла себе ничего лишнего, кроме походов в бассейн и редких посещений филармонии.
Когда Ерофей уходил, Анна Владимировна задержала его в прихожей и сказала тихо, чтобы Стелла не слышала:
– Вы хороший человек, Дмитрий. Я вижу, как Стелла на вас смотрит. Она никогда ни на кого так не смотрела. Пожалуйста, не делайте ей больно.
Ерофей не знал, что ответить, поскольку понимал: его появление в их жизни рано или поздно причинит боль и Стелле, и её матери, и от этой мысли у него похолодело внутри.
– Я постараюсь, – сказал он, хотя знал, что «постараться» здесь недостаточно. Если его кураторы предложат вариант, который приведёт к уничтожению Стеллы вместе с матерью, то ему, Деко, ничего иного не останется, как выполнить приказ.
***
Через три дня, в среду, когда Ерофей уже лёг спать, зазвонил телефон. Номер был Стеллы, и он взял трубку сразу, ещё не понимая спросонья, который час и что происходит, но голос девушки, показавший незнакомым, чужим и сломленным, заставил его мгновенно проснуться и сесть на кровати.
– Дмитрий, – сказала она, и в этом одном слове было столько ужаса, что Ерофей почувствовал, как холодная волна прошла по его спине. – Маме плохо. Очень плохо. Сильная аритмия, упало давление. Я вызвала «Скорую», но прошло уже полчаса, а никто не едет. Я понимаю, у них, наверное, бывают и более серьёзные случаи… Но что же делать? Простите, что я вас беспокою в такой поздний час, но правда не знаю, как мне быть…
Она не договорила, потому что её голос прервался, и Ерофей услышал, как девушка плачет.
– Стелла, успокойтесь и возьмите себя в руки. Я скоро буду, – сказал он и бросил трубку.
Призрак, который спал в соседней комнате на раскладном диване – он теперь вообще редко уходил к себе, предпочитая быть ближе к шефу на случай непредвиденных обстоятельств, – уже стоял в дверях, натягивая куртку и держа в руке ключи от машины.
– Белова? – коротко спросил он.
– Да. Едем туда немедленно, – сказал Ерофей, и они вскоре покинули квартиру.
Всю дорогу до проспекта Ветеранов Деко молчал. Он не знал, зачем едет. Медицинской практики в его жизни никогда не было. Все знания в этой сфере ограничивались умением мазать раны антисептиком и накладывать бинт. Ещё Ерофей знал, чем лечить грипп и в целом обладал всеми теми распространёнными нами навыками самолечения, которые есть, наверное, у большинства людей на этой планете.
Но в данном случае речь шла о кардиологии – одной из самых сложных медицинских наук. И хотя в ней Деко не разбирался совсем, он решил, что настал момент, когда его присутствие рядом со Стеллой в столь трудный момент поможет ему ещё дальше продвинуться в установлении с ней близких отношений. «Или наоборот, это всё окончательно угробит», – вдруг подумалось ему. Только пути обратно не было.
Когда Ерофей вошёл в подъезд и поднялся на нужный этаж, дверь в квартиру Беловых была приоткрыта. Оказалось, что Стелла уже стоит внутри и ждёт его появления – услышала шаги на лестничной клетке. Вид у неё был тёплый и домашний: перед приходом Деко девушка успела облачиться в полуспортивный костюм. Лицо её было чуть припухшим от слёз, но она старалась держаться.
– Здравствуйте, Дмитрий. Я очень рада, что вы приехали. Проходите, пожалуйста, – сказала Стелла.
– Я не мог поступить иначе, – коротко ответил ночной визитёр, оставил обувь в прихожей и прошёл в глубь квартиры.
Анну Владимировну он нашёл на диване в гостиной. Она была очень бледна, с синюшным оттенком губ и закрытыми глазами. Дышала тяжело: каждая попытка втянуть в себя воздух давалась ей с трудом. Ерофей опустился на колени рядом с диваном, проверил пульс – нитевидный, почти неощутимый, открыл глаза, посветил маленьким фонариком, который всегда носил с собой, – зрачки реагировали вяло.
Деко сразу понял, что времени для спасения женщины осталось очень мало. Но что делать дальше, он, не будучи врачом, не знал. Мелькнула мысль, что хорошо бы здесь оказалась доктор Званцева, – та самая, которую он однажды попытался утопить в ледяных водах норвежского фьорда. Ерофей озадаченно поджал губы, потом сказал:
– Вашу маму нужно срочно вести в больницу. Прямо сейчас медлить нельзя. Может быть, всё-таки стоит подождать «Скорую помощь»?
– Уже почти час прошёл, как я их вызывала. Набирал я их номер ещё трижды, и они отвечают одно и то же: «Вызов принят, ожидайте». Но ничего ведь не происходит. А маме становится всё хуже и хуже, – сказала Стелла, и Деко обратил внимание на то, как дрожит её голос.
– В таком случае давайте отвезём её сами. Давайте, одевайтесь. Не забудьте захватить её документы. И свои тоже на всякий случай.
– Куда вы её собираетесь везти?
Ерофей замер. В самом деле, а куда? Ближе всего находится клиника имени Земского. Но только не туда, где главным врачом работает его самый страшный враг – доктор Эллина Печерская. Единственный человек на белом свете, которого Деко, если бы предоставилась такая возможность, уничтожил собственными руками.
С другой стороны, Ерофей прекрасно понимал, что если начать поиски другой больницы, то Анна Владимировна может не протянуть так долго. Кроме того, ему было известно: в клинике имени Земского отличная кардиология. Однажды, путешествуя по интернету, он нашёл отзывы об этом отделении. Там многие восхвалялись золотыми руками заведующего Ивана Валерьевича Вежновца.
Дух противоречия буквально кричал Ерофею: «Куда угодно, только не туда!», потому что воспоминания о клинике Земского были для него пыткой, которая длилась годами и никогда не заканчивалась. Именно туда много лет назад привезли однажды его брата, устроившего жуткую аварию. Если бы не чёртова принципиальность доктора Печерской, то и брат был бы жив теперь. Но вместо этого она устроила так, что именно с того момента началось разрушение семьи Пулькиных, в результате которого Ерофей лишился всех своих близких.
Стелла стояла в дверях, смотрела на него, и в её глазах было столько надежды и страха одновременно, что Деко понял: думать некогда. Речь идёт о жизни матери Стеллы, а его личные демоны – его проблема, и он не имеет права ставить их выше чужой жизни. К тому же, если кураторы узнают о том, что он поставил всю операцию под угрозу из-за своих сомнений, то явно по головке не погладят.
– Да, – сказал он, и это слово стоило ему таких усилий, каких он не прилагал уже много лет. – Туда.
Стелла быстро собрала всё необходимое. Ерофей сходил в прихожую, обулся и одел куртку. Потом вернулся в гостиную, снова опустился на колени перед Анной Владимировной, просунул под неё руки и поднялся. Пожилая женщина была лёгкая, как пушинка. Дочь укрыла её пледом, поскольку переодевать времени не было. Она, находясь в полубессознательном состоянии, не сопротивлялась, только тяжело дышала и иногда открывала мутные глаза, не понимая, где находится и что происходит.
Они спустились вниз, и Ерофей решительно направился к машине, в которой сидел Призрак. В присутствии Стеллы он не мог явно подойти к нему и сказать, что нужно делать, поэтому пришлось импровизировать на ходу. Оказавшись рядом с тачкой, сделал знак пальцами, мол, открой окно. Подчинённый тут же выполнил приказ.
– Слушаю. Чего надо?
– Дружище, у нас тут женщине плохо. Помоги отвезти до клиники имени Земского. Деньгами не обижу.
– А девушка с тобой поедет? Вы втроём? – лениво поинтересовался Призрак, изображая из себя опытного бомбилу.
– Да, мы едем все вместе.
– Пять штук.
– Без вопросов.
– Ну, садитесь.
Всю дорогу до клиники имени Земского Стелла держала Анну Владимировну за руку, чувствуя, как её пульс становится всё слабее и слабее, и молилась, хотя и не считала себя особо религиозной. Но в такие моменты даже те, кто не ходит в церковь и не ставит там свечки, у кого дома нет ни одной иконы, поневоле обращаются к некой высшей силе, рассчитывая на её помощь.
Сидя рядом с ними, Ерофей тоже мысленно обратился к небесам: «Только бы она не умерла здесь и сейчас. Пусть она выживет».