Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 13. Глава 4
Прошло ещё три дня. Госпиталь жил в своём обычном, изматывающем ритме: раненые, операции, перевязки, снова «груз 300». Завьялов и Литвинова работали наравне со всеми, втянулись в график, и теперь уже трудно было представить, как медучреждение без них справлялось. Соболев всё чаще поручал Завьялову самостоятельные операции, и тот справлялся безупречно. Бушмарин, освободившись от бумажной работы, снова оперировал в полную силу и, казалось, даже стал немного поправляться. Литвинова ассистировала то Рубцовой, то Соболеву, и каждый раз показывала высочайший класс.
Но напряжение между ней и начальником госпиталя не исчезло. Оно лишь ушло вглубь, затаилось, как затаившаяся под снегом мина. Рубцова чувствовала это по тому, как Вера Павловна смотрела на неё во время операций – спокойно, без вызова, но с каким-то постоянным, невысказанным вопросом. И по тому, как она иногда чуть заметно качала головой, когда Рубцова отдавала то или иное распоряжение.
И однажды эта мина взорвалась.
Случилось это утром, после ночного поступления. Ночь выдалась тяжёлой: привезли сразу двенадцать «трёхсотых», все после атаки «птичками»: на подразделение их навалился целый рой. Большую часть удалось перестрелять ещё на подлете, но некоторые прорвались через плотный наземный огонь.
Хирурги работали до рассвета, сменяя друг друга у столов. Рубцова оперировала сама, потом ассистировала Соболеву, затем, после короткого перерыва, снова вставала к столу. Литвинова работала в соседней операционной вместе с Завьяловым. К утру все валились с ног.
Когда последний раненый был прооперирован и переведён в палату, – на удивление врачей, все бойцы выжили, хотя про некоторых почти с полной уверенностью можно было сказать: «У него нет ни малейших шансов». Рубцова собрала врачей в ординаторской на короткую пятиминутку. Соболев сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза – он не спал почти сутки. Бушмарин, бледный, но собранный, прихлёбывал холодный чай. Завьялов сосредоточенно протирал запотевшие очки. Литвинова сидела у окна, скрестив руки на груди, и вид у неё был такой напряжённый, словно она готова была вскочить в любую секунду.
– Итак, – начала Рубцова, – подведём итоги. Из двенадцати поступивших все прооперированы. Завтра будем отправлять их дальше в тыл. Один – рядовой Степанов – признан нетранспортабельным, находится в реанимации. Прогноз осторожный. Есть большая вероятность послеоперационных осложнений, потому за ним тщательное наблюдение. Я связалась со штабом, мне там сообщили, что в ближайшее время нового поступления раненых не предвидится, так что у нас есть время на отдых. Вопросы?
– Есть вопрос, – произнесла Литвинова.
Рубцова повернулась к ней.
– Слушаю, Вера Павловна.
– По рядовому Степанову. Я считаю, что ему нужна повторная операция. И сделать её необходимо буквально сейчас.
В ординаторской стало тихо. Соболев открыл глаза. Бушмарин перестал пить чай и привычным жестом расправил усы.
– Поясните, – сказала Рубцова. – Я что-то не совсем поняла.
– Я ассистировала на его операции, – Литвинова говорила спокойно, но в голосе её звенела хирургическая сталь. – Осколок задел печень. Кровотечение остановили, рану ушили. Но есть подозрение на подкапсульную гематому. Я видела это на УЗИ. Если гематома прорвётся – он умрёт в течение десяти минут. Нужна ревизия.
– Я знакома с его случаем, – ответила Рубцова, – и не вижу показаний к повторной операции. Гематома небольшая, есть шанс, что она рассосётся самостоятельно. Риск при повторном вскрытии выше, чем риск выжидательной тактики. Будем наблюдать.
– Шанс, что она рассосётся, – не более тридцати процентов, – возразила Литвинова. – А шанс, что она прорвётся, – около пятидесяти. Мы не можем рисковать. Парню всего 28 лет. Если мы сейчас ничего не сделаем, а гематома прорвётся ночью, мы просто не успеем его спасти. И получим «груз 200», за который потом придётся отчитываться.
– Уж во всяком случае, не вам отчитываться придётся. А мне как начальнику госпиталя. Я приняла решение, – отрезала Рубцова. – Наблюдаем. Если появятся признаки ухудшения – будем оперировать.
– Когда они появятся, будет поздно! – Литвинова встала. – Таисия Петровна, я уважаю ваш опыт, но в данном случае вы не правы! Я видела десятки таких случаев. Подкапсульная гематома печени – это мина замедленного действия. Сегодня он стабилен, завтра – мёртв. Нельзя ждать!
– Вера Павловна, сядьте, – голос Рубцовой стал холодным.
– Не сяду! – отрезала Литвинова. – Потому что речь идёт о жизни человека! Вы понимаете это? Вы, которая так печётся о наших раненых, – помните, вы говорили Жигунову: «Мальчишке тридцати нет, у него вся жизнь впереди»? Так вот сейчас речь идёт о таком же мальчишке! И вы снова рискуете его жизнью – только теперь не ради другого раненого, а ради своего упрямства!
В ординаторской стало так тихо, что слышно было, как за окном шумит ветер в антидроновой сетке. Соболев медленно выпрямился на стуле. Бушмарин поставил кружку на стол – очень осторожно, словно боялся разбить, и даже перестал подкручивать кончик своего уса. Завьялов, забыв об очках, переводил взгляд с Литвиновой на Рубцову. Выражение его лица было выжидательным, как у человека, который наблюдает интересную схватку двух равных противников и не может предсказать, кто из них выйдет из клинча победителем.
Рубцова встала. Медленно, как всегда делала в минуты крайнего напряжения. Она была выше Литвиновой почти на голову, массивнее, тяжелее – но сейчас, глядя на эту худощавую женщину с горящими глазами, она чувствовала себя странно уязвимой.
– Вера Павловна, – произнесла она, и голос её был тих, но в нём слышался всё тот же металл, что и у оппонента, – понимаю ваши чувства. Но повторяю, хоть вы и сугубо гражданский человек, что я здесь командир воинской части, и мои приказы обсуждению не подлежат. Вы можете быть не согласны с моим мнением, поскольку у вас есть собственное. Я это ценю и уважаю. Но вы обязаны подчиняться. Если вы не готовы к этому – вам лучше вернуться туда, откуда приехали.
– А если я не подчинюсь? – Литвинова смотрела ей прямо в глаза. – Если я прямо сейчас пойду в операционную и сделаю ревизию? Вы меня арестуете? Отправите под суд, как доктора Жигунова?
Рубцова опешила. Этого она не ожидала. Никто – никогда – не осмеливался говорить с ней так. Даже Бушмарин в их худшие дни (хотя Таисия Петровна подозревала, что в отношениях с представительницами прекрасного пола он бы никогда подобного себе не позволил, поскольку у него к ним врождённое аристократически возвышенное чувство). Даже Жигунов во время их последней ссоры, хотя тот и позволил себе дебош и ругань. А эта женщина, эта волонтёр, стояла перед ней и бросала вызов – спокойно, уверенно, без тени страха.
– Я отстраню вас от операций, – ответила Рубцова. – Вы не будете допущены к раненым до моего особого распоряжения. И ваш контракт с волонтёрской программой будет расторгнут. Вы этого хотите?
– Я хочу спасти человека, – отчеканила Литвинова. – А вы мне мешаете. Потому что не можете признать, что кто-то может знать больше вас. Вы привыкли, что все вокруг подчиняются, кивают и молчат. Но я не буду держать язык за зубами, Таисия Петровна. Не буду. Даже если это будет стоить мне работы.
Соболев, прежде молча наблюдавший за происходящим, глубоко вздохнул и поднялся.
– Таисия Петровна, Вера Павловна, – сказал он, стараясь говорить спокойно, – давайте остановимся. Обе. Ситуация серьёзная, но криками мы не поможем. У меня есть предложение: я сам осмотрю Степанова. Сделаю УЗИ, оценю динамику. Если подтвердится подкапсульная гематома с риском разрыва – будем оперировать. Если нет – продолжим наблюдение. Это объективный подход. Давайте доверимся диагностике, а не спору. Это первое. Второе. Таисия Петровна, при всём уважении к вашей должности. Но я заведую хирургическим отделением, и мне решать, как выстраивать его работу.
Рубцова и Литвинова одновременно повернулись к нему.
– Хорошо, – сказала Рубцова после паузы. – Осмотрите. И доложите мне.
– Дмитрий Михайлович, с вашего позволения, пойду с вами, – добавила Литвинова. – Хочу как можно скорее увидеть результаты.
Соболев кивнул. Через пятнадцать минут они вдвоём стояли в палате интенсивной терапии у постели рядового Степанова. Дмитрий водил датчиком УЗИ по правому подреберью раненого, и на экране было видно то, что и предполагала Литвинова: тёмное, пульсирующее образование под капсулой печени. Подкапсульная гематома. Размер – около четырёх сантиметров. Стенка напряжена. Риск разрыва – высокий.
– Вера Павловна, вы оказались правы, – произнёс Соболев, откладывая датчик. – Гематома нестабильная. Оперировать нужно сейчас.
Десять минут спустя они показали снимок Рубцовой, для чего пришлось идти к ней в кабинет. Она смотрела на монитор и молчала. Внутри неё происходила борьба. С одной стороны – гордость, нежелание уступать, страх показаться слабой. С другой – факты. Упрямые, неумолимые, которые только что подтвердил Соболев. Единственный хирург в госпитале, с которым Таисия Петровна не отваживалась на прямой конфликт. Причин тому было много. Прежде всего его высочайший профессионализм, а также большие связи в штабе: Рубцовой уже доложили о том, сколько высокопоставленных военных спас Дмитрий Михайлович.
– Готовьте операционную, – сказала она наконец. – Доктор Литвинова, оперировать будете вы. Я ассистирую. Дмитрий Михайлович наблюдает.
Вера Павловна не показала ни торжества, ни удивления. Только коротко кивнула и направилась к выходу из палаты. У двери она на секунду задержалась.
– Спасибо, Таисия Петровна, – сказала она, не оборачиваясь. – Это правильное решение.
Операция прошла успешно. Литвинова работала безупречно: вскрыла брюшную полость, добралась до нужного места, убрала гематому, ушила повреждённый сосуд. Рубцова ассистировала – подавала инструменты, убирала отсосом лишнюю жидкость, фиксировала края раны. Они работали вместе почти два часа, и за это время не сказали друг другу ни слова, выходящего за пределы операционного протокола. Но когда последний шов был наложен и раненого вернули в реанимацию, Литвинова стянула перчатки и посмотрела на Рубцову.
– Таисия Петровна, – произнесла она, – знаю, что вы не любите, когда вам перечат. Но поймите: делаю так не из-за упрямства, а потому что иногда вижу то, чего вы не замечаете. И если промолчу, а человек умрёт – я себе этого не прощу.
Рубцова кивнула.
– Я понимаю, – сказала она. – И ценю вашу прямоту. Но и вы поймите: дисциплина – это не блажь. Это то, на чём держится армия. Если каждый начнёт оспаривать приказы – мы развалимся. Вы можете не соглашаться. Но вы должны уважать субординацию. Хотя бы на людях. А наедине – можете говорить мне всё, что думаете. Я выслушаю.
Литвинова чуть улыбнулась.
– Договорились.
Они вышли из операционной. В коридоре их ждали Соболев, Бушмарин и Завьялов. Увидев, что напряжение между начальником и новым хирургом, кажется, спало, Соболев облегчённо выдохнул.
– Ну что, – сказал он, – мир?
– Мир, – ответила Рубцова. – По крайней мере, на сегодня.
Все рассмеялись – устало, но искренне. И Рубцова вдруг почувствовала то, чего не чувствовала давно: что она – часть коллектива. Не начальник, который противостоит всем, словно в одиночку держит оборону в осаждённой крепости, а часть команды, которая спорит, ругается, ссорится – но в итоге делает одно дело. Спасает людей.
Вечером, сидя в своём кабинете, она вспоминала события дня. Как Литвинова стояла перед ней – маленькая, худощавая, с горящими глазами – и совершенно не боялась. Она готова была потерять работу, идти до конца ради раненого, которого даже не знала – парня, лежащего в реанимации и даже не подозревающего, что из-за него в ординаторской разгорелась целая словесная битва.
Рубцова подумала: «А ведь я когда-то была такой же. Тридцать лет назад. Во время первой командировки. Когда спорила с начальством, когда отстаивала свою правоту и пёрла, как танк». Она вспомнила ту санитарку, которая спасла её, наплевав на протокол. Вспомнила голодовку, в которой участвовала. Вспомнила себя – молодую, злую, принципиальную.
Когда она стала другой? Когда превратилась в того, с кем когда-то боролась? В того краснолицего «лампасника», который орал на измученных людей и не слышал их? В Кораблёва, который давил слабых? В Романцова, который ставил свои интересы выше дела? Она не знала ответа. Понимала только, что Литвинова сегодня напомнила ей о чём-то важном, давно забытом за годы службы, званиями и должностями, бесконечной борьбой с подчинёнными.
Она забыла, что значит быть человеком. Сегодня эта маленькая женщина с железным характером напомнила об этом.
Рубцова встала, подошла к окну. За стеклом темнело. Где-то в жилом модуле горел свет – там, наверное, сидели её новые хирурги, пили чай, обсуждали прошедший день. И среди них была Литвинова. Человек, который не побоялся сказать правду в лицо и стал для Рубцовой – она вдруг поняла это с полной ясностью – не врагом, не соперницей, а чем-то гораздо более важным. Зеркалом, в котором она увидела себя – ту, прежнюю, молодую, какой была когда-то и какой, возможно, ещё могла бы стать.
Уважаемые читатели. Приглашаю вас в свой новый роман «Непрошенная свекровь»!
