Глава 5
Глава 6
Первый голос рубил слова, как меч рубит ствол молодого бамбука: — Паланкин поедет на закате по дороге к храму, чтобы дочь сёгуна могла полюбоваться ёдзакура - ночной сакурой. Путь пройдет мимо сосновой рощи. Там мы её и схватим.
— А охрана?
— Я всё узнал. Будет всего четверо всадников.
— Много.
— Нет, не много. На празднике цветения сакуры люди пьют сакэ, танцуют, смотрят на цветы. Много суеты. Охрана отвлечётся.
— Как?
— На перекрёстке паланкин встретят артисты — это наши люди. Они будут танцевать и жонглировать зонтами. Пока охрана глазеет, мы заберём девушку.
— А если не сработает?
— Сработает. Кто устоит, когда вокруг летают зонты?
Заговорщики тихо рассмеялись, затем раздался скрип половиц, хлопнула дверь и наступила тишина.
— Надо бежать, предупредить… — торопливо зашептал Урасима в ухо Марку.
— Подожди.
— Чего ждать?!
— Ты знаешь, кто это был? Или, может, знаешь, как попасть в дом сёгуна?
— Нет, — опечалился юноша. – Да меня и не пустят к правителю. Я сын труса.
— Вот и не будем спешить. Сначала поймём, что к чему. Давай-ка вылезать отсюда.
* * *
Выбрались через ту же дыру в потолке: Урасима подпрыгнул, ухватился за край, подтянулся и через мгновение уже лежал на крыше. Марк вцепился в протянутую руку, тяжело подтянулся, едва не свалившись обратно. Урасима напрягся, запыхтел, но вытянул друга.
На ступеньках террасы их поджидал Тосиро, покуривая послеобеденную трубку.
— Ну что, налетались? Мою похлёбку по стенам размазали, китайца перепугали, сёдзи сломали… Хорошо, хоть крыша не рухнула.
Нарушители спокойствия смущённо отмолчались.
— Ладно, идёмте, работа не ждёт.
В мастерскую вернулись уже в сумерках. Тосиро зажёг масляную лампу, поставил на верстак и начал разглядывать ровные стопки гладких бамбуковых спиц.
— Так как вы это сделали?
— Станок, — пояснил Урасима. — Марь придумал.
— Удивительно! Вы за два часа сделали работу, которая у меня заняла бы неделю. Вы подарили мне возможность уделить время красоте росписи.
Он подошёл к верстаку и бережно вытянул из стопки лист тонкой, почти прозрачной бумаги.
— Смотрите! Это васи, бумага из коры кодзо.
Мастер нежно провёл пальцем по листу, и раздался лёгкий шорох, как будто ветер ласково волнует молодую листву.
— Зимой, когда вода в реке становится прозрачной от холода, я долго вымачиваю волокна, потом выбиваю, потом сушу на солнце. Каждый лист — не просто бумага: в нём моё время, терпение, зимний холод и солнце.
Тосиро положил лист на доску, провёл лезвием ножа и шорох стал как далёкая музыка.
— Для нарядных зонтов нужна лёгкая бумага — белая, как первый снег, сквозь неё должен просвечивать бамбуковый каркас. Краски я делаю сам из цветов и ягод, игл сосны и киновари, растёртой в пыль.
Он взял кисть, макнул в краску и рисунок, как будто начал рождаться сам — ветка сакуры, дарящая ветру свои лепестки, затейливые линии со сложным переплетением.
— Иероглиф «счастье», — сказал Тосиро, заканчивая рисунок. — Каждый штрих не случаен: верхний — небо, нижний — земля, а, между ними, человек. Такие зонты не для дождя. Они для красоты, чтобы девушка, которая держит его, сама становилась цветком.
Марк и Урасима слушали, затаив дыхание.
Тосиро помолчал, глубоко вздохнул, искоса взглянул на Марка и тихо, почти нехотя продолжил:
— Я не прошу научить делать бумагу — никто не умеет это лучше меня. Но, может, ты знаешь, как ускорить процесс? Как сделать так, чтобы резать и расписывать бумагу можно было так же быстро, как ты нарезал спицы? Зонтов нужно много, а время идёт.
— Хм… дай подумать! Если бы здесь было электричество. Хотя…, можно придумать что-то вроде водяной мельницы, чтобы она вращала механизм, и тогда я смогу сделать подобие типографского станка.
Урасима с Тосиро переглянулись.
--Марь-сан, ты сейчас с кем говорил?
Марк смутился: — В общем, я примерно понял, что ты хочешь. Дай мне немного времени на подумать.
* * *
На постоялый двор вернулись, когда совсем стемнело. Китаец, ухмыляясь, подал на ужин большую миску с жареным рисом, кусочками курицы, яйцом и зелёным луком. От варева пахло так сильно и остро, что у Марка неприлично громко забурчало в животе.
— О, великие воины, пожалуйста, не сломайте мой дом, — захихикал китаец, мелко кланяясь.
— Простите нас, Лао-сан, мы не хотели.
— Я не держу обиды. Все мои гости очень смеялись. А когда гостю весело – он больше платит. Возьму с вас на сотню мон больше за ночлег.
Комната оказалась совсем крохотной: пара татами, футон для сна да тусклая масляная лампа.
Плотно закрыв дверь, Урасима рванулся к Марку и горячо заговорил:
— Мы должны действовать сейчас, нельзя ждать!
— Можно, — спокойно ответил Марк. — Завтра расспросим китайца про его гостей. Потом выспросим у Тосиры, как можно попасть в дом сёгуна. У нашего хозяина бывают очень солидные заказчики. Твоя проблема в том, что ты действуешь, не думая. Это не твоя вина, просто ты ещё очень молод.
Урасима сжал челюсть, повращал глазами и рухнул на татами, отвернувшись к стене.
Марк вытянулся на тонком футоне и закрыл глаза. В комнате было очень душно — даже с открытыми ставнями воздух стоял липкий, тяжёлый, будто перед грозой. Он не мог найти удобного положения, ворочался, обливаясь потом.
В голове бились мысли о Лизе — как она смеялась над его дурацкими чашками, расставленными ровно по линейке; как смотрела в упор и говорила: «Ты боишься сломать стену». А теперь ему нет дела до этой стены, но он не знает, как вернуться. Сколько уже прошло времени — час, год, триста лет?
«А вдруг я вернусь, а её нет? Вышла замуж, уехала или … умерла. А вдруг я здесь дурака валяю, а её уже нет, совсем нет! И всё это дурацкая химицу-бако. Сломать бы её»
Сердце болезненно сжалось, и Марк поднялся, чтобы подойти к окну – подышать. Шкатулка в кармане настойчиво завибрировала.
— Чего тебе?
Вибрация участилась, и шкатулка начала нагреваться.
Марк открыл крышку, в руку скользнуло зеркальце. В гладком стекле отразился свет луны, в зеркальной глубине засветилась красная точка. Огонёк увеличивался, приближался, пока не превратился в яркий алый луч.
— Очень интересно! И что это значит?
В груди начало зудеть, ноги задвигались, таща Марка к выходу. На пороге он обернулся — Урасима спал, свернувшись калачиком, как ребёнок.
Луч тащил его по узким улочкам, мимо спящих домов. Тусклые фонари чадили и по стенам скользили тени, наводящие на мысли о чудовищах. Бояться было некогда — луч скользил по земле, сворачивал за углы, нырял в арки, пока наконец не упёрся в чёрную, богато украшенную, лакированную дверь. Марк нерешительно потоптался, но какая-то сила толкнула его в спину.
Белый песок, расчерченный граблями на волны — будто застывшее море; семь чёрных камней разбросаны, как острова; землю покрывал изумрудный мох, мягкий и влажный. Посредине сада старый, узловатый, прихотливо изогнутый бонсай. На ветвях, похожих на лапы дракона, висела лежанка, покрытая мехом и шелковыми подушками, на ней возлежал кот. Огромная, белоснежная зверюга, с ухоженной шерстью, переливающейся в лунном свете, помахивала двумя роскошными, пушистыми хвостами.
Кот лежал неподвижно, уставившись на Марка золотыми глазами. Сквозь кошачьи черты проступало человеческое лицо: высокий лоб, длинная белая борода, стекающая на грудь и путающаяся в шерсти, глубокие морщины вокруг глаз.
Кот не спешил — он знал, что вызывает одновременно и ужас, и восторг, и удивление и позволял этому человечишке в синем кимоно насладиться своим великолепием. Он привык к этому за много веков.
Марк, не дыша, застыл на пороге, сжимая в руке проклятую шкатулку, и лихорадочно пытался сообразить, куда он попал и что происходит.