На даче у Светкиной матери у колонки тянуло мокрой землей, а из ящика стола пахло старым валидолом. Его уже лет десять никто не пил, только перекладывали из ящика в ящик.
Стол, как всегда, поставили под яблоней. Той самой, которая каждое лето роняла мелкие кислые яблоки прямо в таз с водой. Яблоки плавали там, как поплавки, и дальняя родственница каждый раз возмущалась:
— Ну кто так стол ставит? Прямо под урожаем!
И каждый год ставили именно там.
В тот вечер все было почти как обычно. Шашлык остыл. Оливье в тазике заветрился. На лавке скрипнул сосед, которого никто специально не звал. Светкина сестра рассказывала, как ее муж сам положил плитку в ванной.
— Сам, представляешь? — говорила сестра, поправляя на плече кофточку с блестками. — Я ему сказала: давай мастера наймем. А он: зачем деньги тратить, руки есть.
Света в этот момент посмотрела на Андрея.
Он сидел чуть сбоку, на старом табурете с треснувшей ножкой. Табурет давно надо было выбросить, но на даче вещи не выбрасываются просто так. Они сначала становятся временными, потом нужными, потом «еще отец твой на нем сидел», и после этого уже бессмертными.
Андрей держал в руках шампур и снимал с него пригоревший кусочек лука. Молча. Аккуратно. Без лишнего шума.
С утра у калитки перекосило петлю. Света три раза дернула ручку и позвала его.
— Андрей, калитка опять не закрывается.
— Посмотрю.
— Ты в прошлый раз тоже посмотрел.
— Я понял.
От его «я понял» Света сжала губы и отвернулась.
Когда-то Света любила его именно за эту мягкость. За то, что он не командовал, не хватал ее за локоть при людях, не строил из себя хозяина района. Он слушал. Приносил вечером хлеб и молоко. Помнил, что она любит черный чай без лимона. Мог ночью встать к температурящему сыну и сидеть рядом, пока тот потел под одеялом с машинками.
После рассказов про чужие ремонты Света смотрела на Андрея иначе. Он приходил с работы уставший, снимал ботинки в коридоре, тер переносицу и спрашивал:
— Чай есть?
Как будто чай — это решение.
Светино раздражение копилось мелко, по чайной ложке. За кредит за холодильник. За то, что Андрей не поехал к ее начальнику «поговорить по-мужски», когда ей казалось, что премии ее лишили незаслуженно. За рынок, где картошки, как ей показалось, положили меньше, а он только сказал: «Да бог с ними». За лестницу, которую у них взяли и вернули с погнутой ступенькой, а он не стал ругаться.
— Ну что ты такой, Андрей? Все на тебе ездят.
— Не все.
— Все.
— Свет, ну не надо.
Он всегда просил: «не надо». Когда он говорил это, Света злилась еще сильнее.
На даче сестра все не унималась про плитку.
— Муж у меня, конечно, упрямый, — сказала она и засмеялась. — Но зато мужик. Сказал — сделал.
Сосед, поддавший уже достаточно, чтобы считать себя членом семьи, ткнул вилкой в сторону Андрея.
— А наш Андрей калитку победит или она его?
Все засмеялись. Не зло. Так, как смеются за столом, когда уже устали есть, но еще не готовы расходиться. Андрей поднял глаза, улыбнулся краешком рта.
— Победим как-нибудь, — сказал он.
— Как-нибудь, — повторила Света.
Она сказала это тихо, но рядом сидящие услышали. Мать быстро посмотрела на нее предупреждающе: мол, не начинай, люди же сидят. У Светы загорелись щеки, пальцы сами сжали край клеенки.
— Свет, — почти беззвучно сказал Андрей.
Еще был миг промолчать.
Но сестра сидела напротив со своим мужем-плиточником. Сосед улыбался. Мать делала вид, что разглядывает салат. И Света вдруг услышала собственный голос, резкий, чужой, но очень убедительный:
— Да какой там победим. Он у меня вообще не мужик.
Сначала даже не все поняли. Кто-то продолжал жевать. Где-то за сараем гавкнула собака. Потом наступила пауза. В этой паузе слышно было, как капает вода из колонки в железное ведро. Три капли, может четыре. Родственница неловко поставила стакан на стол, попала не на клеенку, а на край тарелки, и стакан звякнул слишком громко.
— Свет, ну ты чего, — сказала сестра, но не возмущенно, а с той интонацией, с которой в парикмахерской говорят: «Ой, смело ты подстриглась».
Сосед первым не выдержал и засмеялся.
— Да ладно, она же шутя! Андрей, не бери в голову. Женщины, они языком...
Андрей недолго посмотрел на Свету. Потом положил шампур на край мангала, вытер пальцы о бумажную салфетку и сказал:
— Пойду калитку сделаю.
— Да сядь ты, — сказала мать. — Потом сделаешь.
— Сейчас удобнее, светло еще.
Он взял из сарая зеленый ящик с инструментами, с облупленной ручкой, где отвертки лежали вперемешку с гвоздями, изолентой и каким-то древним ключом от непонятно чего. Присел у калитки на корточки, подложил под петлю щепку, достал пассатижи.
За столом заговорили слишком громко. Сестра первой спросила у матери про шторы, и разговор зацепился за это.
Света тоже пыталась смеяться.
— Ну что вы, правда, как будто я что-то такое сказала.
Но никто не поддержал. Даже сосед стал ковырять вилкой огурец и смотреть в сторону.
Андрей вернулся минут через двадцать. Калитка закрывалась ровно, с сухим деревянным щелчком. Он сел не рядом со Светой, а на свободный стул ближе к краю. Когда она потянулась налить ему компот, он спокойно сказал:
— Не надо, я сам.
Мелочь. Но Света потом запомнила именно ее: как он взял кувшин, налил себе в стакан, поставил обратно и больше за вечер ни разу к ней не обратился.
Дома она ждала разговора. Даже готовилась. В голове уже лежали фразы: «Ну прости, я вспылила», «Ты же понимаешь, меня сестра достала».
Но Андрей не обвинял.
Он снял обувь, прошел на кухню, помыл руки, поставил телефон на зарядку. Потом достал из пакета оставшийся хлеб и убрал в хлебницу.
— Андрей, — сказала Света.
— Угу.
— Ты обиделся?
Он посмотрел на нее почти устало.
— Нет.
— Ну а что тогда?
— Ничего.
Следующие недели Андрей делал все, что должен был делать. Даже больше. Починил кран в ванной. Разобрал балкон, где с девяносто восьмого года стояла коробка с видеокассетами: «Терминатор», «Красотка», свадьба двоюродной сестры, подписанная кривым маркером. Отвез Светину мать по делам. Заплатил за интернет. Купил сыну кроссовки, причем хорошие, без обычного «давай подешевле посмотрим».
Но он перестал оправдываться.
Раньше, если Света начинала: «Почему опять поздно?», он объяснял: пробка, начальник задержал, автобус сломался, у коллеги дома беда. Теперь говорил:
— Задержался.
— И все?
— Да.
Раньше, если она бросала: «У сестры муж уже вторую подработку взял», он вздыхал, мял полотенце, говорил, что попробует поговорить с мастером, что может быть, что посмотрим. Теперь отвечал:
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Что он взял подработку.
И уходил в комнату.
Света сначала решила, что он ее наказывает молчанием. Она ходила по квартире громче обычного, двигала стулья, хлопала дверцами шкафов. Как-то на кухне сказала:
— Ты теперь святой, да? Я плохая, а ты страдалец?
Андрей оторвался от кружки. Старой, с трещинкой возле ручки. Они купили ее на рынке, когда ездили отдыхать с маленьким сыном. Света помнила, как Андрей нес ребенка на плечах, а тот бил его пятками по груди и кричал: «Папа, выше!»
— Нет, — сказал Андрей.
— Тогда поговори нормально.
— О чем?
— О том, что было.
Он поставил кружку на стол.
— Ты сказала то, что хотела. При всех. Я услышал.
— Да я не хотела!
— Хотела.
Он не повысил голос. От этого Свете стало страшнее. Она смотрела на его руки на столе и не знала, что сказать.
Потом он стал задерживаться после работы. Не так, как задерживаются в плохих анекдотах про секретаршу и командировки. Он устроился на вечернюю подработку в маленькую мастерскую, где ремонтировали офисные стулья, шкафы, двери, всякую мебель, которую нормальные люди выбрасывают, а учреждения чинят до последнего винтика. У Андрея, оказывается, были хорошие руки. Дома эти руки раньше чаще мяли полотенце и тянулись чинить то, о чем Света уже говорила сердито.
Сначала Света смеялась:
— Ну да, великий мастер табуреток.
Он не отвечал.
Потом смех стал застревать. Деньги появились. Не огромные, но заметные. Андрей купил себе нормальную куртку, не на рынке «у знакомой», а в магазине, где продавщица не кричит через весь зал: «Мужчина, вам размерчик побольше?» Записался в автошколу на дополнительную категорию: сказал, что в мастерской может пригодиться водить рабочую машину, если все сложится. По вечерам смотрел обучающие ролики с блокнотом.
Однажды Света увидела, как он по телефону разговаривает с каким-то заказчиком:
— Нет, завтра не успею. В пятницу после шести могу. Цена такая. Если дорого, понимаю.
Она стояла в коридоре с пакетом мусора и слушала. Ей было неприятно, будто в ее собственной квартире появился мужчина, который умеет говорить твердо, но говорит так не с ней.
Через полгода он сказал, что снимает комнату.
Не скандалил. Не хлопал дверью. Сложил вещи в две сумки: одежду, документы, инструменты. Сын, уже почти взрослый, стоял у окна и молчал. Света увидела его лицо и резко отвернулась.
— То есть ты уходишь из-за одной фразы? — спросила она.
Андрей застегнул сумку.
— Не из-за одной.
— Конечно. Удобно. Нашел повод.
Он поднял зеленый ящик с инструментами, тот самый, с облупленной ручкой.
— Свет, я долго был рядом с человеком, которому при людях было не жалко меня уничтожить. Я не хочу так жить.
— Уничтожить, господи. Какие слова.
— Какие есть.
Она ждала, что он добавит что-нибудь обидное. Чтобы можно было зацепиться, ответить, превратить боль в обычную семейную драку. Но он только надел куртку и сказал сыну:
— Я позвоню вечером.
Сын кивнул.
Дверь закрылась тихо. Даже слишком. Света потом много раз вспоминала именно этот звук.
Первое время ей казалось, что он вернется.
Света даже не сразу сказала матери. А когда сказала, мать долго молчала, потом произнесла:
— Зря ты тогда, Свет.
— Мам, только ты не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Эта фраза была в стиле ее матери: короткая, как квитанция за газ.
Сестра тоже звонила. Голос у нее был осторожный, почти сладкий.
— Ну что у вас?
— Ничего.
— Андрей совсем ушел?
— Тебе что надо?
— Да я переживаю.
Света чуть не сказала: «Переживай за свою плитку». Но не сказала. В глубине она уже понимала: сестра не виновата. Сосед не виноват. Даже муж сестры, который сидел тогда со своим видом победителя ванной комнаты, не виноват. Фразу произнесла она.
Прошел год. Развод оформили без войны.
После развода Андрей переехал в соседний район, но жизнь его стала чужой. Сын ездил к нему по выходным и возвращался с новостями, от которых Свете хотелось сразу и слушать, и не слушать.
— Папа мастерскую открыл с напарником.
— Маленькую?
— Ну да, пока маленькую. Я был у них: два бокса, верстаки. Но заказов много.
— Понятно.
— Он мне полку сделал. Классную.
— Угу.
— Мам, а ты чего?
— Ничего.
Она резала хлеб неровными кусками и думала, что раньше Андрей дома тоже мог бы сделать полку. Наверное. Если бы его не просили так, будто заранее не верили.
Однажды она увидела его случайно в торговом центре, возле отдела техники для дома. Света выбирала чайник: старый стал отключаться через раз, а иногда кипел с резким свистом. Она стояла между рядами блестящих чайников и смотрела на ценники.
Андрей шел навстречу с женщиной. Женщина была лет сорока, с короткой стрижкой, в удобном пальто, с шарфом, намотанным без всякой моды, но красиво. Они не держались за руки. Она что-то говорила, он слушал и улыбался. Не той виноватой улыбкой, которой улыбался Свете, когда хотел погасить разговор. Другой. Спокойной.
Он заметил Свету первым.
— Привет.
— Привет.
Женщина рядом вежливо кивнула. Андрей представил:
— Мы вместе работаем.
Света тоже кивнула и улыбнулась. Внутри у нее что-то неприятно съежилось, но она удержала улыбку.
— Как дела? — спросил Андрей.
— Нормально. Чайник вот.
— Бери с металлическим дном, у пластиковых запах долго держится.
Он сказал это ровно, как про работу. Света кивнула и слишком крепко взялась за ручку чайника. Женщина рядом посмотрела на него спокойно и привычно.
— Спасибо, — сказала Света.
Они разошлись. Света еще минут десять ходила между чайниками, нажимала крышки, слушала щелчки, читала характеристики и ничего не понимала. Потом купила чайник с металлическим дном.
Дома поставила его на кухне, включила. Он зашумел, как маленькая электрическая буря.
И вдруг ей вспомнилась калитка: перекошенная доска, зеленый ящик с инструментами, Андрей на корточках, чужие голоса за столом. Он ушел от шума к калитке. Вернулся и сел дальше. Налил себе компот сам.
Света тогда поняла: она сказала это для всего стола. Хотела, чтобы ему стало стыдно при людях.
Позже сестра как-то сказала ей по телефону:
— Слушай, а Андрей-то молодец стал. Мой видел его мастерскую, говорит, толково у них.
Света посмотрела на новый чайник. Рядом лежала старая салфетка с дачи, привезенная еще тем летом, с маленьким пятном от свекольного салата.
— Угу, — сказала Света.
— Ты не жалеешь?
— Жалею.
Сестра притихла. Наверное, ожидала обычного: «Да пошел он», «Сама справлюсь», «Все мужики одинаковые». А тут было слишком прямо.
— О чем? — осторожно спросила она.
Света не сразу ответила. Она провела пальцем по краю стола.
— О том, что я тогда хотела не правду сказать, — произнесла она наконец. — Я хотела, чтобы ему стало стыдно. При всех.
Сестра молчала.
— А стало стыдно потом мне.
После этого разговора Света не поехала к Андрею и не написала ему длинного сообщения. Андрей уже жил своей жизнью: мастерская, взрослеющий сын, женщина с удобным шарфом.
Когда сын однажды раздраженно сказал про отца: «Да он опять со своими правилами, достал уже», Света поставила тарелку на стол и не поддержала, как могла бы раньше.
— Не говори так.
— Мам, ну я просто...
— Я поняла. Все равно не говори. Он хороший отец.
Сын посмотрел на нее удивленно.
На дачу Света поехала только в конце лета. Одна. Мать уже плохо ходила, сестра была занята, сосед, слава богу, куда-то пропал со своими советами. Калитка открылась ровно.
Света вошла, поставила сумку на лавку, прошла к столу под яблоней. Яблоки падали в траву, мелкие, кислые.
Она достала из сарая зеленый ящик с оставшимися гвоздями и старой изолентой. Андрей забрал свой новый инструмент, а этот, дачный, почему-то оставил. Света долго держала ящик за облупленную ручку. Потом нашла молоток, криво прибила возле калитки оторвавшуюся планку, ударила по пальцу, выругалась шепотом, и мать бы одобрила точность выражения. Света рассмеялась. Не весело.