К концу мая в телятнике стало просторно. Подросший молодняк держали уже на базу, под открытым небом, и Надя теперь чаще бывала во дворе, чем у стойл. Светало рано. Она кончала с поением, когда в воротах показался Игнат — в плаще, хотя по теплу плащ был ни к чему. Он не снимал его, пока день не разгуляется; Надя за ним это давно приметила.
— Доброе утро, Надежда.
— Доброе. Рано нынче.
— Дело есть.
Он взял у двери пустое ведро, которое она собралась нести к колодцу, и пошёл с ним сам. Надя не стала отнимать — привыкла, что он берёт ношу прежде, чем она попросит. Набрали воды, понесли. По дороге встретилась баба с фермы, поклонилась обоим разом, глянула с доброй усмешкой и пошла своей дорогой.
— Какое дело-то? — спросила она, когда слили воду в колоду.
— Правление вчера решало. Молодняк на лето в лагерь выводить, на дальний выгон, к Сухому ручью. Тут тесно становится, а там трава поднялась, вода под боком. До осени пускай нагуливает на воле.
— Дело доброе. А ставить лагерь кому?
— Нам с тобой и поручили. — Игнат поглядел на неё. — Я в правлении так и сказал: молодняк Надежда знает лучше всех на ферме, без неё мне там делать нечего. Не спорили.
Надя помолчала. Ей отдавали теперь дело, какого не всякому доверят.
— Поставим, — сказала она.
***
Вечером сошлись в каморке считать. Надя достала тетрадь, Игнат разложил свою бумагу, начал прикидывать вслух.
— Голов выходит без малого сорок. Загон нужен просторный, чтоб все вошли да не теснились. Навес — от дождя и от полуденного солнца. Водопой спустить к ручью, чтоб берег не разбили. И времянку какую — дежурным ночевать.
— Жердей напасёшь?
— Привезут. Наряд я выписал.
— Тогда про соль не забудь, — сказала Надя. — Молодняку на выгоне соль надобна, без соли захиреет на одной траве. И от слепня чем мазать припаси — у воды к июню заедят, скотина изведётся, тощать пойдёт.
Игнат записал, не переспрашивая.
— Вот за этим я тебя и звал. А то я только по своему профилю знаю.
— Сколько дней кладёшь на всё? — спросила Надя.
— Дён пять, коли погода даст. Загон с навесом — дня три, водопой — день, времянку — день. К началу июня управимся, тогда и перегоним, пока трава в соку.
— Перегонять надо с утра, по холодку. Днём слепень подымется — скотина сдуреет, разбежится по дороге.
— С утра так с утра.
Устинья, прибиравшаяся рядом, обронила, не оборачиваясь:
— Дежурных по двое ставьте. Одному там ночь — тоска смертная, заснёт да скотину упустит. И девок зелёных поначалу не шлите, пускай кто постарше, кто дело знает.
— Вальку возьмём, — сказала Надя. — Она при мне обвыклась, не оробеет.
— Вальку можно. При тебе она человек. А одну пусти — курица курицей.
Просидели допоздна, всё прикинули: где столбы рыть, сколько жердей на загон, сколько на навес, кого из мужиков просить в подмогу. Игнат вёл счёт по бумаге, Надя — по своему, по хозяйству; одно к одному сходилось ладно.
***
Жерди привезли через три дня, свалили у Сухого ручья, и работа пошла.
Ставили загон вдвоём да с двумя мужиками, что дало правление. Игнат размечал, рыл ямы под столбы; Надя подавала жерди, придерживала, где надо. Скоро приладились так, что и говорить стало незачем. Он протягивал руку — она вкладывала в неё то, что нужно, прежде чем он скажет. Потянулся раз за скобой — а скоба уже у него в ладони.
— Ишь, спелись, — сказал мужик, Степан, утирая лоб. — Молчком, а всё у вас по местам.
Надя смолчала, Игнат тоже.
Навес крыли в четыре руки. Игнат сидел на стропилах, Надя снизу подавала драньё. К полудню половину закрыли.
Валька носила работникам воду, поглядывала на них и не утерпела:
— Надюш, а вы с Игнатом Сергеичем ровно муж с женой. Чего ж не поженитесь?
— Воду неси, сорока.
— Несу. Я что, я ничего. — И убежала, прыская.
Надя ничего не ответила, а руки у неё на минуту сбились с лада. Игнат сверху приметил, отчего, и тоже не сказал ни слова.
Водопой спускали к ручью назавтра. Берег был топкий. Надя сказала — настелить лежнёвку из плах, не то скотина копытами разобьёт да увязнет. Игнат прикинул было иначе, потом кивнул:
— Твоя правда. Без настила тут к июлю болото станет.
Под конец сладили дежурку — времянку из горбыля, на скорую руку: стол, нары, печурку сложили из половняка. Игнат печурку клал, Надя месила глину, подавала кирпич. Вышло криво, поначалу дымило, да к ночи протопили на пробу — потянуло в трубу.
— Не дворец, — сказал Игнат, оглядев дело рук своих. — А дежурному ночь скоротать да обсохнуть — сгодится.
— Сгодится. Тепло — и ладно.
Деревня поглядывала на их работу с одобрением. Кто шёл мимо к покосу, останавливался, советовал, хвалил. У колодца бабы толковали теперь не о том, чья Надя да откуда взялась, а о том, что лагерь у Сухого ручья встаёт справно и заведующий с телятницей дело знают.
***
Перегон назначили на тихое утро, в начале июня.
Молодняк выгоняли со двора по холодку, как договаривались. Надя шла впереди с подойником, гремела, манила за собой; Валька да двое мальчишек подгоняли с боков; Игнат замыкал. Сорок голов растянулись по дороге неровной чередой, мыкали, жались друг к дружке.
У поскотины крупный бычок отбился в сторону, в молодой овёс, и за ним потянулись ещё двое. Стадо стало путаться.
— Заворачивай! — крикнул Игнат и кинулся наперерез беглым.
Надя за бычком не побежала. Побежала вперёд, к голове стада, чтоб оно не встало и не рассыпалось следом за отбившимися. Загремела подойником пуще, повела на звук. Стадо потянулось за ней дальше по дороге, а Игнат тем часом завернул троих и пригнал к гурту. Сошлись они тут без уговора, всяк к своему делу: она держала ход, он ловил беглых. После и переглянулись только — поняли, что вышло ладно.
К Сухому ручью пригнали по солнцу. Загнали всех в новый загон. Надя считала на входе, Игнат сверял по ведомости — сошлось голова в голову.
Молодняк, оказавшись на воле, на густой траве, сперва сбился кучей, а после разбрёлся, пошёл щипать. Под навес легла тень, к ручью по настилу потянулись на водопой. Лагерь ожил.
Игнат закрыл ведомость.
— Ну вот. Приняли. — Он оглядел загон, навес, скотину на лугу. — Хорошо встали. Считай, до осени забота с плеч.
Подошёл и Степан, поглядел на полный загон, на ладно вставший лагерь.
— Чисто сработали. Правление-то знало, кому поручить.
Надя стояла рядом, тоже глядела. Стояло перед ними всё, что собрали они за эти дни: и загон, и навес, и стадо на нагуле. От первого столба до последней головы.
— Притомилась? — спросил Игнат.
— Есть малость. А на душе хорошо.
— И мне.
Постояли молча. Молчать с ним было ей так же легко, как и работать.
***
Первые дни в лагере Надя глаз почти не смыкала. Молодняк, дорвавшись до густой травы, налегал на неё без удержу, а это для скотины опасно: с непривычки, с обильной зелени, раздувает.
На третье утро она и приметила: молодой бычок стоит особняком, бока вздулись, дышит тяжело, траву не берёт. Надя сразу к нему.
— Валька! Зови Игната Сергеича, живо. Этого раздуло.
Валька кинулась бежать. Надя завела бычка, не давая ему лечь, стала водить по загону, разминать бок. Скотина упиралась, мотала головой.
Игнат пришёл скоро.
— Что случилось? Совсем худо?
— Худо, да поправимо, коли не упустить. Помоги водить, одной не сладить — тяжёлый.
Вдвоём они водили бычка, не давая ему стать, Надя разминала ему бок, нажимала, как умела. Понемногу полегчало: вздутие стало спадать, бычок повёл ушами, потянулся было к траве — да Надя не дала.
— Не-не. Тебе нынче поста́. Не до травы.
Игнат отёр лоб.
— Потеряли б мы его, кабы не ты. Я бы и не разглядел вовремя.
— Их теперь на траву пускать с разбором надо. Не на весь день сразу, а помалу, чтоб брюхо привыкало. Я дежурным накажу.
— Накажи. Тут твоё слово — закон.
Он сказал это по-рабочему, без нажима. А Наде было тепло оттого, что поверил он ей сразу, без проверки, и сделал, как она велела.
***
Устинья приехала в лагерь под вечер проведать, привезла хлеба да молока. Сели у времянки. Солнце опускалось за лес, скотина улеглась, в загоне стало тихо.
— Ладно встали, — сказала Устинья, оглядывая лагерь. — Я думала, провозитесь до Петрова дня, а вы вон споро управились.
— Игнат споро работает. И мужики пособили.
— Да уж. — Устинья отломила хлеба, поглядела на Надю искоса. — Я вот на тебя гляжу, Надя, и радуюсь. Год назад пришла ты сюда — серая, пуганая, к стенке жалась, слова поперёк не молвишь. А ноне прямая ходишь, говоришь твёрдо, дело ведёшь, тебя на ферме слушают. Это он тебя выправил, хошь верь, хошь нет.
— Сама выправилась.
— И сама. А при нём — скорей. — Устинья жевала неспешно. — Баба рядом с надёжным мужиком оттаивает. Знаешь, что не бросит на полдороге, не подведёт, — вот и сама крепнешь, и сама себе веришь. Я тебе это не из книжки сказываю. Я век прожила, всякого нагляделась.
Надя слушала, опустив глаза.
— Боюсь я, теть Устинья, — сказала она. — Привыкла так: хорошо нынче — а завтра отнимут. Не загадываю наперёд, оно вернее. Не так больно после.
— Дак сколь можно так-то жить, на чемодане сидя. — Устинья поставила кружку. — Тебя ведь никто не гонит. Угол у тебя свой, печь своя, имя своё на ферме. И человек рядом надёжный, по совести живёт. Чего тебе ещё надобно? А ты от страха своего хорошего человека на отлёте держишь.
Надя молчала.
— Не то так и будешь одна вековать, — сказала Устинья проще. — Он ведь не камень, ждать вечно не станет. Ты на свой страх не оглядывайся, ты от него отвыкай. Поняла меня?
Она поднялась, отряхнула подол, пошла к телеге. У времянки обернулась:
— Хороший он, Надя. Не упусти.
Надя осталась при стихшем стаде, при долгой вечерней заре. И впервые за весь этот год подумала не о том, чего боится, а о том, чего хочет сама. А хотелось ей, чтоб он приходил. И оттого, что она наконец себе в этом призналась, на душе стало просторнее.
***
Лагерь встал, дежурства пошли своим чередом, и через неделю-другую Надя вернулась к обычным дням: ферма, изба, коза, тетрадь по вечерам.
Игнат пришёл к ней под вечер, в исходе июня. День стоял долгий, светлый, заря держалась над угором допоздна. Печь по теплу не топилась, на столе — кринка молока да хлеб. Сели, и сперва, по обыкновению, говорили про дело: про лагерь.
Потом Игнат замолчал. Притихла и Надя — почуяла, что нынче он пришёл не про телят говорить.
— Я тебе вот что сказать пришёл, Надежда, — начал он, глядя прямо. — Скажу как умею, без подходов. Пойдёшь за меня?
Надя не шевельнулась.
— Я всё обдумал, не сгоряча говорю, — продолжал Игнат. — Хочу с тобой жизнь прожить. Работать рядом, как нынче работали, — у нас оно ладно выходит, сама видишь. Дом поставить свой, крепкий, чтоб не угол этот, а хозяйство. И чтоб каждое утро вместе, и каждый вечер. Я человек простой, красно говорить не выучен. Зато что скажу — то и сделаю. Вот и весь мой сказ.
— Ты с ответом не торопись, — сказал он. — Хочешь — думай, сколь надо. Я подожду, мне спешить некуда. Только знай: своё слово назад я не возьму. Сказал — стало быть, навсегда.
Она взяла его за руку.
— Оставайся со мной сегодня... и впредь.
КОНЕЦ
Друзья, сегодня случилась приятная радость — пришёл седьмой донат 🎉
Про каждый из них я вам буду писать. Ведь для меня это не просто сумма, а знак, что деревенские истории находят отклик в ваших сердцах.
Нас уже 6600!! И я счастлива, что столько людей приходят читать рассказы, делятся мыслями, оставляют комментарии и поддерживают меня добрым словом.
Спасибо, что вы рядом. Хорошего всем дня. Не скучайте — впереди ещё много интересных историй 🌷
Ваша Мара
Оставляю ссылку на случай, если вдруг вам захочется отстегнуть мне на мою великую цель))