Галина развернула лист. Бумага хрустнула по сгибам, и сёстры склонились над ней голова к голове.
Писано было в два приёма. Начало шло чернилами, ровно, а дальше строчки делались бледнее, карандашные, и буквы кренились книзу сильнее, будто рука под конец уставала.
— Читай ты, — сказала Галина. — Очки-то дома остались.
На подоконнике, дужкой к свету, лежали материнские очки, но Галина за ними не потянулась. Вера придвинулась к окну и начала вполголоса.
— «Доченьки мои, Галя и Вера. Раз вы эту бумагу нашли да читаете вместе, значит, меня уже схоронили, и сорочины, поди, на носу. Не пугайтесь, что я заранее написала. Лучше со спокойной головой написать, пока рука держит, чем после ничего не сказать.»
Вера остановилась, перевела дух. Галя сидела не шевелясь, сложив руки на коленях.
— «Знаю я вас обеих. Как меня не станет, первым делом заспорите про избу. Кому достанется, да кто больше при мне был. Уж очень я этого боюсь. Изба — дерево да гвозди, а вы у меня одни друг у дружки. Не дай вам бог из-за брёвен рассориться так, чтоб потом и не сойтись.»
В избе было слышно, как на огороде ровно стучит топор. Фёдор тесал кол для прясла, и стук этот шёл сквозь стены спокойный, домашний, будто ничего в доме не делалось.
— «Галя моя. Ты при мне была все эти годы, тут мне грех жаловаться и грех молчать. Кто печь топил, воду носил, кто меня в район возил, когда сердце прихватывало, — ты. Сидела ночами, рук не покладала. Я лежу, бывало, и слышу, как ты во дворе вёдрами гремишь чуть свет, и думаю: вот она, моя опора. Этого у тебя, дочка, никто не отнимет.»
Галина отвернулась к окну. Подбородок у неё дрогнул, и она крепче сжала губы, чтобы не дрогнул ещё раз. Все эти годы она и не знала наверное, видит ли мать её беготню или принимает как положенное. Оказалось — видела. И от того, что теперь это было сказано вслух, на бумаге, рукой, которой уже не переспросишь, в груди подняло и сжало.
— Дальше читай, — сказала она глухо.
Вера читала, а у самой голос подсел.
— «А теперь, Галя, не серчай, потому что и про Веру скажу правду. Думаешь ты на сестру, что она от нас отбилась, живёт далеко, наезжает по большим дням нарядная, а будни все на тебе. Так, да не так, дочка...»
Вера запнулась. Дальше было про неё, и читать про себя вслух, сестре в лицо, оказалось трудно. Она помолчала, провела пальцем по строке, будто проверяя, верно ли видит, и стала дальше.
— «Вера моя денег слала. Не на гостинцы, а на дело. Как мне лекарства дорогие пропишут или дрова надо подвезти, или зуб рвать в район, — у меня деньги и находились. Я тебе, Галя, говорила, что с пенсии прикопила или у Евдокии перехватила. Это я тебя обманывала. Не было у меня той пенсии, чтоб на лекарства хватало. Это Верины деньги были. Она просила тебе не сказывать, чтоб ты не подумала, будто она откупается. Вот я и молчала. Может, и зря молчала. Теперь уж как есть.»
Стук топора на огороде смолк. Стало совсем тихо, только тюль во дворе на верёвке шевельнулся от ветра и опять обвис.
Галина медленно повернулась от окна.
— Это какие лекарства? — сказала она. — Когда её зимой скрутило, в позапрошлом году. Я в аптеку ездила, мне там насчитали — у меня и денег таких с собой не было. А приехала к ней — она пузырьки достаёт, готовые. Я ещё спросила, откуда. Она — Евдокия, мол, заняла.
— Не занимала она у Евдокии, — тихо сказала Вера.
— Это я уж поняла, что не занимала.
Галина встала, прошла до печи, вернулась. Ей надо было пройтись, потому что сидеть стало невмочь.
— Что ж ты молчала-то? — сказала она. — Столько лет молчала.
— Я не молчала со зла, Галя.
— А с чего? Объясни мне, дуре, с чего.
Вера опустила лист на стол, придавила его ладонью, чтоб не свернулся обратно.
— С того, что ты бы сделала вот ровно как сейчас, — сказала она. — Встала бы да заходила по избе. Сказала бы: что ж я, своей матери лекарства купить не могу, что мне сестра подачки шлёт. Я тебя, Галя, знаю. Ты гордая. Тебе б эти деньги поперёк горла встали.
— А так — лучше? Так, что я десять лет думаю, будто я одна тут, а ты по гостям ездишь?
— Я не думала, что так выйдет.
— А как ты думала?
Вера не ответила сразу. Она смотрела на сестру и видела, что бьёт не по тому месту: Галина обижалась не на скрытые деньги, а на то, что её, выходит, обвели, как маленькую, вдвоём — мать и сестра, сговорившись.
***
Дверь стукнула, и вошёл Фёдор, пригибаясь под притолокой. В руках он держал ветошь и вытирал ею ладони, чёрные от смолы.
— Кол поставил, — сказал он. — Прясло теперь держать будет. — И осёкся, потому что увидел сестёр: одна у печи, другая у окна с бумагой, и между ними висело что-то такое, отчего он остановился у порога.
— Что у вас?
— Ничего, — сказала Галина. — Записку вот нашли. Материну.
Фёдор поглядел на лист в Вериной руке.
— Какую записку?
— Да про дом, видать, и записку, — сказал он сам себе и подошёл ближе. — Мать-то, выходит, наперёд всё обдумала. Ну и что пишет?
Вера прикрыла лист ладонью. Не нарочно, а так, как прикрывают своё, когда чужой тянется поглядеть. Фёдор это заметил.
— Я ж не отнять, — сказал он. — Меня это тоже касаемо, я как-никак тут полы перебирал да крышу латал. Не чужой.
— Никто не говорит, что чужой, — сказала Галина.
Фёдор сел на лавку, упёрся локтями в колени. Он был мужик обстоятельный и привык, что мысли свои надо доводить вслух до конца, а не держать в себе.
— Я вот что скажу, бабоньки. Вы записку читайте, дело хорошее. А только бумага бумагой, а дом домом. Я нынче венец смотрел с северной стороны — гнилой. Труба дымит. Год-другой так постоит без хозяина, и поедет всё. Изба, она пригляду требует, каждый день. Не приедешь же ты, Вера, из города трубу перекладывать.
— Не приеду, — сказала Вера.
— Вот и я про то. Значит, по-людски как? По-людски дом записать на того, кто рядом, кто за ним ходить будет. На Галю. А тебе долю отдать, честь по чести. Прикинем, что изба стоит, и отдадим деньгами. Никто не в обиде. И дом при хозяине, и ты не внакладе.
Сказано было гладко, по-хозяйски, и в другой день Галина бы первая поддакнула. Но сейчас, после материных строк, после того как у неё в горле ещё стояло это «вёдрами гремишь чуть свет», слова мужа легли не на то. Выходило, матушка вот только что обеих за стол усадила, обеих признала, а Фёдор уже прикидывает, во что избу оценить.
— Погоди ты с деньгами, — сказала Галина.
Фёдор поднял на неё глаза, не понимая.
— Я ж к лучшему. Тебе ж и говорю — тебе дом останется.
— Слышу, что мне. Погоди, говорю.
Вера смотрела на сестру с удивлением. Она готовилась, что Галина за Фёдоровы слова ухватится обеими руками, что вдвоём они её сейчас и прижмут — выплатим долю и распишемся. А сестра мужа осаживала.
— Вера, — сказала Галя, — ты что молчишь? Тебе долю предлагают. Бери да поезжай, чего тебе.
Это вышло злее, чем она хотела. Вера побледнела.
— Так вот ты как заговорила.
— А как мне? Ты деньги слала тайком, я про то знать не знала. Теперь, выходит, ты в дому долевидная, а я при нём батрачка. Я тут жила им, домом этим, а ты его деньгами мерила.
— Я его не мерила!
— А Фёдор сейчас намерит. Сколько изба стоит — столько ты и дочь была. Так, что ли?
— Да при чём тут... — Вера осеклась, у неё перехватило. — Господи, Галя. Я ж потому и не говорила, чтоб не доводить до этого. Чтоб ты денег моих не считала. А ты теперь сама же ими в меня и тычешь!
***
Фёдор переводил взгляд с одной на другую и понимал, что встрял не вовремя. Он встал с лавки.
— Ладно. Пойду трубу гляну, всё одно лезть надо. — У двери задержался. — Вы это, бабы, не сваритесь тут. Я ж по делу. Не сваритесь.
Он вышел, и слышно стало, как он лезет по приставной лестнице на крышу, как стукает по кирпичу, проверяя, где ослабло. Сёстры опять остались одни, и тишина после ухода Фёдора стала ещё гуще.
Галина села к столу, отодвинула остывшую с утра чашку.
— Я не на тебя, — сказала она тише. — Ты не думай. Я не за деньги твои на тебя.
— А за что?
— За то, что вы меня вдвоём за дуру держали. Ты да мать. Сговорились и держали. — Галина потёрла лоб ладонью. — Я ж к ней каждое утро шла как на работу. И думала — больше у неё никого, одна я у неё опора. Мне с того и легче было нести, что одна. А оно вон как. Не одна я была.
Вера села напротив. Помолчала, собираясь.
— Ты думаешь, мне легко было — деньги слать да молчать? — сказала она. — Я, может, оттого их и слала, что приехать не могла. У меня Колька тогда болел подолгу, я от него отойти не могла. Свекровь лежачая на руках. Я разорваться не могла, Галя. Сюда не доберусь — так хоть рублём. Я этими переводами совесть свою затыкала, что не я при матери, а ты. Думаешь, мне сладко было знать, что ты тут одна надрываешься, а я в городе сижу? Я тебе завидовала.
Галина подняла глаза.
— Мне? Завидовала?
— Тому, что ты при ней. Что ты ей воды подашь, поговоришь, руку подержишь. А я что? Я перевод на почте выпишу и реву всю дорогу до дому. Деньги — они холодные, Галя.
Это Галина услышала. Что-то в ней качнулось от этих слов — потому что про холодные рубли и тёплую руку она бы и сама не сказала лучше, а сказала Вера, городская, дальняя, чужая будто бы. Выходило, обе они одно и то же десять лет носили в себе, только с разных концов, и каждая думала, что несёт в одиночку.
Но признать это сразу, вот так, означало уступить, а уступать Галина не привыкла. Она снова взялась за тряпку, повозила по чистому столу.
— Складно говоришь, — сказала она. — Завидовала. А чего ж тогда дом тебе делить? Раз тут руку держать — это главное, так и сиди в своём городе при своих рублях.
— Я не прошу дом делить.
— Фёдор просит. Долю тебе считать.
— Фёдор твой считает, не я! — Вера повысила голос, чего за ней не водилось. — Я-то как раз ничего не считаю. Это вы тут с мужем счёты свели: дом — тебе, деньги — мне. А я, может, и денег ваших не хочу, и дома не хочу. Мне сестра нужна, дура ты гордая. Сестра, а не доля.
***
После этих слов обе замолчали надолго. Вера отвернулась к окну, Галина сидела над тряпкой. На крыше всё постукивал Фёдор, потом и он затих — должно быть, сел отдышаться или задымил.
По полу медленно поползла полоса вечернего света, дотянулась до материнского места у окна — пустого табурета, на котором никто из них так и не сел за весь день. Обе невольно глянули на этот табурет, и обеим стало совестно. Потому что сидели они тут, в материнском дому, в самые поминальные дни, и делили, и считались, как раз тем самым манером, какого матушка боялась пуще всего.
Записка лежала на столе, придавленная Вериной ладонью. Бумага была дочитана не вся — на обороте оставалось ещё несколько строк, карандашных, совсем уж бледных, но ни та ни другая в горячке к ним не вернулись.
Вера первой вспомнила.
— Мы ведь не дочитали, — сказала она.
Галина не ответила, и Вера, не дожидаясь, взяла лист. Хотела читать сразу, но Галина накрыла бумагу рукой.
— Погоди.
— Чего годить-то?
— Не хочу впопыхах. Сейчас прочтём, оно опять не туда ляжет, опять сцепимся. — Галина устало повела плечом. — Дай хоть дух перевести. Чаю, что ли, согреем.
Вера поглядела на неё и согласилась. Может, и правда верно — не читать материнское последнее слово, когда у обеих в груди ещё клокочет. Галина поставила чайник на плитку, нашла спички. Та плитка стояла тут давно, мать ею в тёплое время пользовалась, чтоб печь зря не топить.
Пока грелась вода, ни одна не сказала ничего важного. Говорили про мелочь: что чашек чистых мало осталось, что сахар надо бы из дому принести, что автобус последний на Сосновку в семь, и если Вера сегодня не уедет, то ночевать ей тут. Вера сказала, что и останется. Не на одну же ночь приехала.
Чай разлили. И только тогда, отхлебнув и поставив чашку, Вера придвинула к себе лист.
— Теперь дочитаем, — сказала она. — Спокойно.
— Читай, — сказала Галина.
Вера наклонилась к бледным строчкам, поднесла ближе к окну, где свет ещё держался.
— «Ну вот, доченьки. Самое главное напоследок скажу, а вы уж сделайте, как мать просит. Дом сразу не делите. Слышите — сразу не делите, на горячую голову. Пусть до сорочин постоит как есть, а вы за эти дни в нём приберитесь. Вдвоём. Красный угол обмойте, рушник смените, в саду да в огороде пройдитесь, что поспело — соберите. Сделайте по дому последнее дело вместе, своими руками. А уж после сорочин сядьте да и решите по-доброму, кому он нужнее и как с ним быть. Не чужим людям, не на торг. Своими руками сперва, а ум — потом.»
Вера дочитала и опустила лист. В избе стало тихо так, что слышно было, как капает из рукомойника в углу — кап, и не скоро ещё кап.
Галя сидела, глядя в стол. Потом усмехнулась, коротко и невесело.
— Хитрая была мама, — сказала она. — Царствие небесное. Не решила за нас ничего. Велела вместе прибраться. А там, дескать, сами.
— Не хитрая, — сказала Вера. — Умная.
— Это одно и то же почти...
Они посидели ещё. За окном совсем смерклось, тюль на верёвке во дворе побелел в сумерках. Фёдор слез наконец с крыши, постоял, задрав голову на трубу, и пошёл к избе — грузно, устало, своей хозяйской походкой.
Дверь стукнула. Он вошёл, потёр озябшие руки.
— Ну что, надумали чего?
Сёстры переглянулись. И Галя, складывая материнский лист по старым сгибам, ответила за обеих:
— Надумали. Прибираться будем. До сорокового дня. Вдвоём...
Продолжение:
Как думаете, что будет в следующей серии?
Спасибо за ваши тёплые слова! Радостно видеть, что мои труды нравятся читателям. Ваша Мара 🌷