Утром Вера проснулась первой. Спала она на материнской кровати, за ситцевой занавеской, и, открыв глаза, не сразу поняла, где она. Потолок был низкий, в трещинах, знакомый с детства до каждой жилки. Она полежала, глядя вверх, потом услышала, как во дворе скрипит ворот колодца, и поняла, что сестра уже встала и носит воду.
Галина пришла из дому затемно. Не утерпела дома, у себя, — потянуло сюда, к материнским стенам, будто и впрямь это была работа, на которую надо являться чуть свет. Она наносила воды, выгребла из печи старую золу, и теперь стояла на крыльце. Смотрела на двор, серый в раннем свете.
— Рано ты, — сказала Вера, выйдя на крыльцо и кутаясь в накинутую кофту.
— Привыкла рано.
Они постояли молча. Спорить с утра ни одной не хотелось, а говорить по-доброму ещё не выходило — вчерашнее лежало между ними, не остыв.
— С чего начнём? — спросила Вера.
— С красного угла, мать велела. А там видно будет.
Красный угол прибирали вдвоём, и это была первая работа, которую они делали в четыре руки без перекоров.
Вера сняла образ — тот тёмный, в простом киоте, — а Галина приняла его снизу в подставленные руки, бережно. Положили на чистый рушник, разостланный на столе. Образ обмели мягкой тряпицей, протёрли киот. Венчик да край ризы, где держалась тусклая позолота, тронули осторожно, чтоб не стереть и того, что осталось.
Старый рушник с петухами, с обтрепанными концами, Вера хотела было свернуть и убрать в комод, к прочему материнскому добру.
— Постирать бы его, — сказала Галина. — Вешать назад, конечно, новый будем, я принесла. А этот пусть чистый лежит. Мать его своими руками вышивала, девкой ещё.
— Откуда знаешь, что девкой?
— Она сказывала. В приданое готовила. Петухи эти — она их с какого-то полотенца срисовала, у бабки своей.
Вера развернула рушник, посмотрела на петухов — наивных, с растопыренными хвостами, вышитых давно, ещё нестарой материнской рукой. Она этого не знала. Она многого, оказывается, не знала — того, что Галина, живя рядом, слушала между делом, по слову, по случаю, за долгие годы у материнского стола.
— Расскажи, — сказала Вера. — Я ведь и не знаю ничего. Ты тут с ней говорила, а я наездами была...
И сестра, развешивая на верёвке выстиранный рушник, рассказывала. Не складно, а как вспоминалось: что матушка боялась грозы и в грозу садилась под этот самый образ; что петухов вышивала в девках, готовя приданое, а полотенце то, с которого срисовывала, сгорело ещё при пожаре, до боёвки; что любила, когда в доме чисто, и сердилась, если половики ложились криво. Вера слушала и узнавала мать с той стороны, с какой не видела.
***
К полудню добрались до сундука.
Материнский сундук стоял в горнице у стены, окованный по углам жестью, с навесным нутряным замком, который давно не запирали. Галина откинула тяжёлую крышку, и пахнуло из сундука сухим деревом.
Сверху лежало праздничное — то, что матушка берегла и почти не надевала. Шерстяная юбка, в которой ходила в церковь по большим дням. Жакет, по плечам уже траченный молью. Платок, который дарил отец, — Галя его помнила, а Вера нет.
Под одёжей пошли вещи помельче и подороже сердцу.
Вера достала перевязанную бечёвкой пачку — открытки и письма. Развязала. Сверху лежали поздравительные открытки, какие шлют к праздникам, — с голубями, с цветами, с золотыми буквами. Все были от Веры, из города. Мать хранила их все, до единой, по порядку, год за годом.
— Гляди-ка, — тихо сказала Вера. — Все сберегла.
Галина заглянула через плечо. Открытки были Верины, все до одной. И вышло так, что от Веры у матери остались эти открытки, ниточка через всю даль, а от неё, Галины, не осталось ни одной бумажки. Галина об этом раньше не думала, а теперь подумала, и мысль вышла странная: каждая из них оставила матери своё, и одно без другого было бы неполным.
Глубже, в углу сундука, в отдельной коробке из-под чая, лежала совсем уж мелочь, детская. Два лоскутка — голубой и розовый, обмётанные по краю. Галя взяла их, повертела.
— Это что ж такое?
Вера присмотрелась — и вдруг засмеялась, первый раз за эти дни.
— Это ленточки наши! В косы. Тебе голубую, мне розовую. Помнишь, мама в школу нас собирала, заплетала по очереди?
— Ой... — Галина поднесла лоскутки к свету. Краска на них вылиняла, голубой стал серым, розовый — палевым, но это были они, те ленты. — Сколько ж им лет.
— Сколько нам, столько и им...
Они сидели на полу у раскрытого сундука, держали в руках детские свои ленточки, и обе вдруг разом увидели то утро: холодную горницу, мать на корточках с гребнем, две девчоночьи косы, спор, кому какую ленту, — и как мать рассудила раз навсегда: тебе голубую, тебе розовую, и не меняться. Матушка берегла эти лоскутки полвека. Берегла, потому что для неё они обе так и остались теми девчонками с косами, которых она по утрам заплетала и мирила.
— Она нас и тогда мирила, — сказала Вера тихо. — Из-за лент.
Галя не ответила. Она положила ленточки обратно в коробку, к остальной мелочи, и закрыла её бережно.
***
На третий день пришла Евдокия Савельевна — старая материна соседка, что жила через два двора. Пришла, опираясь на палку, в тёмном платке, принесла в узелке десяток яиц — на помин души.
— Прибираетесь, — сказала она, оглядев двор, развешанные рушники, выставленные на лавку банки. — Дело. Ульяна порядок любила.
Её усадили за стол, налили чаю. Старуха пила медленно, держа блюдце на растопыренных пальцах, и говорила про мать — то, что говорят соседки, прожившие бок о бок жизнь.
— Хорошая была баба, царствие небесное. Тихая. На вас обеих не нарадуется, бывало. Сядем мы с ней вечерять, она и заведёт: Галя-то моя нынче то-то да то-то, а Вера-то, городская, опять прислала. — Евдокия отхлебнула. — Гордилась обеими. Только переживала шибко.
— Об чём переживала? — спросила Галина.
— Об вас. Об чём же ещё матери переживать. — Старуха поставила блюдце. — Боялась, что вы поссоритесь, как её не станет. Так и говорила: помру, девки мои сцепятся из-за избы, а помирить некому. Я ей: что ты, Ульяна, дочери у тебя путёвые. А она своё: путёвые, да каждая по-своему правая, а от двух правд до ссоры один шаг.
Сёстры переглянулись. Старуха не знала про записку, а говорила теми же словами, что мать писала на бумаге.
— А деньги, — Галина не утерпела, — деньги Верины она через вас передавала?
Евдокия глянула на одну, на другую, прикинула, можно ли уж говорить.
— Бывало и через меня, — сказала. — Вера-то на мой адрес пришлёт, телеграммой вызовут на почту, я получу, Ульяне снесу. Раза три-четыре так делали, когда срочно. Ульяна возьмёт, спрячет и мне наказывает молчать. Я и молчала. Чужой наказ — могила. — Она помолчала. — Ты не серчай на сестру. Она не от форсу. Она от сердца слала. Я ж видела, какие письма к деньгам шли — там не про деньги было, там про вас, как вы тут.
Галина сидела, опустив глаза. Теперь это говорил человек со стороны. И отпираться внутри себя становилось не от чего.
***
Вечером, когда Евдокия ушла, а Фёдор возился во дворе — перебирал сваленные у сарая доски, годное откладывал, гнильё в кучу, — сёстры сели передохнуть на крыльце.
— Я тебе вот что скажу, Вера, — начала Галина трудно, потому что слова эти ей не давались. — Я на тебя зла держать не буду. За деньги. Я подумала... я ведь и сама хороша. Я ж тебя все эти годы в уме держала как гостью. Приедет, дескать, погостит, уедет. А ты, выходит, и не уезжала вовсе. Ты тут была, только я тебя не видела.
Вера слушала, не перебивая.
— И ты меня прости, — сказала она, когда Галя смолкла. — Я ведь тоже хороша. Я на тебя смотрела и думала: вот ей легко, она при матери, а я как отрезанный ломоть. А тебе не легко было. Это я теперь, как пожила тут три дня, поняла, что значит каждый день. Воду эту, золу, спину гнуть. Я б так не смогла, Галя. Честно скажу — не смогла бы.
Они посидели молча. Во дворе стучал Фёдор, откладывая доску к доске.
— Знаешь, что я поняла? — сказала Галина. — Мы ведь с тобой не за дом сцепились. Дом — он что. Мы за мать сцепились. Каждая хотела, чтоб вышло — её-то мать любила больше..
Вера тихо засмеялась, и в смехе у неё дрогнуло.
— Главное, что мы стали дружны..
***
Решать сели на четвёртый день, под вечер, когда главная работа была сделана: изба прибрана, красный угол сиял свежим рушником, двор расчищен, в саду собрана поспевшая смородина, грядки прополоты. Дом стоял прибранный, готовый к сорочинам, и сам этот наведённый порядок будто требовал, чтоб и в сёстрах настал такой же.
Фёдор пришёл с улицы, обмёл сапоги, сел к столу основательно — видно было, что разговор он считает мужским, итоговым.
— Ну, бабоньки. Прибрались. Теперь и порешить можно. Я так скажу: дом оценим по-честному, через знающего человека. Запишем на Галю, она рядом, ей ходить. Вере — деньгами долю. И квиты, и в дружбе.
Сказал и оглядел обеих — ждал, что теперь-то, после общей работы, после того как помягчели, они на разумное и согласятся.
Вера открыла было рот — сказать, что согласна, лишь бы не ссориться дальше. Но что-то её удержало. Она поглядела на прибранную избу, на красный угол, на сундук с ленточками, на открытки свои, что мать берегла полвека, — и поняла, что если возьмёт сейчас деньги, то этим самым и кончит всё. И приезжать сюда будет уже незачем и не к кому.
— Нет, Федя, — сказала Вера. — Не надо мне доли.
Фёдор поднял брови.
— Это как — не надо? Твоё же, законное.
— А вот так. Не возьму я денег за этот дом. Не продаётся он, Федя. И мне не продаётся, и никому.
Галина смотрела на сестру и чувствовала, как у неё отлегло — потому что то же самое зрело и в ней, только сказать первой она не решалась, всё боялась, что Вера ухватится за деньги и уедет.
— И я так думаю, — сказала Галина. — Не делить его, Федя. Пусть стоит как стоял. Материн.
Фёдор поглядел на одну, на другую, развёл руками.
— Да как же не делить-то? Чей он будет? Ничей? Так и пропадёт ничей-то.
— Не ничей, — сказала Галина. — Наш. Обеих. И ребят наших. Я рядом — мне за ним и ходить, тут ты прав. Я и буду. Печь топить, чтоб не отсырел, за огородом глядеть. А Вера...
— А Вера на ремонт пособит, — подхватила сестра. — На трубу, на венец твой гнилой. И приезжать буду. Не наездом-гостьей, а домой. Лето тут проводить, детей привозить. Пусть знают, откуда они.
Фёдор слушал, и видно было, что хозяйский его расчёт ломается. Он привык, что у вещи должен быть один хозяин, иначе вещь ничья и, стало быть, пропадёт.
— Чудные вы, — сказал он наконец, но уже мягче. — Ну, дело ваше. Дом-то материн, вам и решать. — Помолчал, подумал. — Оно, может, и ладно. Венец я и так подведу, чего ему гнить. А детям и впрямь — пусть будет куда приехать. У нашего Кольки городские-то дети, они деревни и не нюхали.
***
Сороковой день выдался ясный. С утра напекли, наварили, собрали стол. Народу пришло немного — соседи, родня из Сосновки, Евдокия Савельевна в чистом платке. Помянули тихо, как поминают в деревне, — без лишних слов, едой да памятью.
Когда разошлись и в избе остались свои, Вера достала материнскую записку. Все эти дни лист пролежал в комоде, между проглаженными платками, и сёстры не раз уж думали, где же ему теперь храниться.
— Куда её? — спросила Вера. — В сундук? В шкатулку материну?
Галина подумала.
— Туда, где лежала, — сказала она. — Под образ. Там ей и место. Раз мать туда положила.
Вера согласилась. Подставили табурет, и на этот раз полезла Галина — Вера держала снизу. Новый рушник, чистый, белый, висел под иконой свежо. Галина приподняла его край и заложила сложенный вчетверо лист за нижнюю кромку киота, на то самое место, откуда сняла его Вера четыре дня назад. Подоткнула, чтоб держался.
— Пусть лежит, — сказала она, слезая. — Может, и нашим детям когда сгодится. Прочитают вместе.
Уезжала Вера тем же вечером, последним автобусом на Сосновку. Сестра с мужем пошли провожать до большака.
Пока ждали автобус, говорить было не о чем — всё уж сказали за эти дни. Стояли рядом, плечом к плечу, глядели на пустую дорогу. Когда вдали показались фары, Вера повернулась к сестре и обняла её — крепко, молча, как не обнимала, может, с самого детства. Галина обхватила её в ответ, уткнулась на миг ей в плечо, и обе постояли так, не размыкая рук, пока автобус не подкатил к остановке.
— Ты пиши, — сказала Галина, отстранившись. — И приезжай. Ждать буду.
— Приеду. Теперь уж точно приеду.
Автобус ушёл, мигнув на повороте красным. Галина с Фёдором постояли, поглядели вслед и пошли к дому в сумерках.
КОНЕЦ
Друзья, сегодня радостная новость — пришёл восьмой донат 🎉
Я обещала рассказывать про каждый, и слово своё держу. Ведь для меня это не просто сумма, а знак, что деревенские истории находят отклик в ваших сердцах.
Нас уже 6600!! Спасибо каждому, кто заходит читать, делится мыслями в комментариях, поддерживает меня добрым словом.
Без вас этих историй бы не было. Светлого всем дня. Не скучайте — впереди ещё много интересных историй 🌷
Ваша Мара