Галина пришла в материнскую избу с утра, как ходила сюда последние годы — то на час, то на полдня, а под конец уже и не считая, на сколько. Ключ лежал там же, под верхней приступкой крыльца, где мать его держала, сколько Галина себя помнила. Она нащупала его, не глядя, и отперла сени.
В сенях стояли вёдра, перевёрнутая кадушка, на гвозде висел материнский передник в мелкую клетку. Галина прошла мимо, не задержавшись, и толкнула дверь в избу.
Внутри было прибрано, как матушка любила, чтобы было прибрано всегда. Половики лежали ровными дорожками от порога к печи и к столу. На подоконнике, у самого стекла, лежали очки в тонкой металлической оправе, дужкой к свету, будто их сняли минуту назад и сейчас наденут опять. Женщина посмотрела на них и отвела глаза.
Она затопила бы печь, да топить было незачем — на дворе ещё стояло тепло, картошка в огороде только-только просилась из земли. Галина повязала платок туже, взяла с шестка тряпку и принялась за стол. Стол был чистый, мыть его не требовалось, но руки сами искали дело, и она водила тряпкой по гладким доскам, по тем местам, где дерево вытерлось добела за полвека.
К поминкам надо было прибрать всю избу, вынести лишнее, перемыть посуду, постелить чистое. Девятый день уже прошёл, до сорокового оставалось ещё долго, но люди обещали зайти, и Галина хотела, чтобы в доме был порядок. Мать этого хотела бы тоже.
Вера приехала к полудню. Галя услышала, как у калитки заскрипели петли, выглянула в окно и увидела сестру с сумкой через плечо. Вера шла от автобуса пешком, через всю деревню, и платок на ней был городской, тонкий, повязанный иначе, чем носили здесь.
Галина вышла на крыльцо, вытирая руки о передник.
— Доехала, — сказала она.
— Доехала. С пересадкой, в Сосновке час ждала.
Они обнялись коротко, как обнимаются люди, которым неловко стоять так долго. Вера переступила порог, поставила сумку на лавку и обвела глазами избу. По лицу её прошло то, что Галя видела теперь у каждого, кто входил сюда впервые после похорон, — человек ищет глазами хозяйку и не находит.
— Всё на местах, — тихо сказала сестра.
— А чего ему не на местах быть. Я тут прибиралась.
Вера подошла к подоконнику, тронула очки, не сдвинув их, и опустила руку.
***
Они работали до вечера вдвоём, и сначала всё шло хорошо. Сняли с окон тюль, перемыли в тазу, развесили сушиться на верёвке во дворе. Вынесли из горницы старые половики, выбили их на огороде о слегу. Галина забралась на табурет и обмела с матицы паутину, которой и не было почти, — мать и под потолок заглядывала, пока могла.
В комоде, в нижнем ящике, лежало материнское добро, сложенное так, как складывают на много лет вперёд. Платки стопкой, каждый проглажен. Отрез ситца, припасённый невесть на что и так и не пущенный в дело. Полотенца с вышитыми концами, пожелтевшие по сгибам. Вера перебирала их по одному, разворачивала, складывала обратно.
— Гляди, — сказала она и достала со дна ящика свёрток. В тряпице были завёрнуты две ложки, мельхиоровые, потемневшие. — Помнишь? Их на стол только по большим праздникам ставили.
— Помню. Мать их зубным порошком чистила. Сядет вечером и трёт.
Вера улыбнулась, и Галина улыбнулась тоже. На минуту между ними стало легко, как бывало в детстве, когда они вдвоём сидели на этой самой лавке и ждали, пока мать достанет из печи пирог.
— А вот это куда? — Вера держала недовязанный носок. Серая шерсть, две спицы воткнуты крест-накрест, от клубка тянулась нитка. Мать вязала его, должно быть, в последние недели и не успела довязать — пятка была сделана, а до мыска оставалось ещё рядов десять.
Галина взяла носок из рук сестры, посмотрела на него и положила в комод, поверх платков.
— Пусть лежит. Не выбрасывать же.
— Не выбрасывать, — согласилась Вера.
Они пили чай в сумерках, не зажигая лампочки. Чай заварили в материнском чайнике, с отбитым носиком, перевязанным в одном месте проволокой. Галина разлила по чашкам.
— Как ты доехала-то, ничего? — Галина спросила и сама себе ответила: — Дорога-то у вас плохая.
— Доехала, чего там.
Помолчали.
— Я ведь к ней каждое утро бегала, — сказала Галина, глядя в чашку. — Что зимой, что летом. Печь затоплю, воды наношу, потом уж к себе. А вечером опять.
— Знаю...
— Откуда тебе знать. Тебя тут не было...
Сказала и сама услышала, как это вышло. Вера не ответила, только чуть отодвинула чашку. За окном темнело, в стекле отражались две женщины за столом, и больше в избе не было никого.
***
Назавтра пришёл Фёдор, муж Галины — починить крыльцо, у которого с весны просела вторая ступенька. Он принёс топор, гвозди, доску, отпиленную по размеру ещё дома, и сразу взялся за дело, не заходя в избу. Стук его топора был слышен и в горнице, ровный, неторопливый.
Галя с Верой разбирали тем временем чулан. Тут хранилось всё, чему не было места в избе и что было жалко выбросить: пустые банки под заготовки, ржавая керосинка, корзины, старый материнский чугунок с отбитым ухом. Вера вытаскивала банки на свет, протирала, ставила в ряд. Банок было много, матушка собирала их годами, к каждой осени готовясь так, будто кормить предстояло полк.
— Капусты-то нынче никто не насолит, — сказала Вера, ни к кому не обращаясь.
— Я насолю. Не пропадать же кочанам.
Вошёл Фёдор, вытирая руки ветошью. Ступеньку он приладил, проверил ногой, не качается ли.
— Готово. Теперь сто лет простоит, — он оглядел избу, прикинул что-то взглядом хозяина. — Тут ещё венец нижний с северной стороны подгнил. И трубу бы переложить, дымит, поди.
— Дымит, — подтвердила Галина. — Мать жаловалась.
— Вот я и говорю. Дом крепкий, ему стоять да стоять. Хозяин нужен, чтоб руки приложил.
Он сказал это просто, между делом, и сел на лавку. Но слово было сказано, и в избе стало тише. Вера поставила банку, которую держала, и распрямилась.
— Ты к чему это, Фёдор?
Фёдор глянул на Галину, будто спрашивая, говорить ли. Галина молчала, и он сказал сам:
— А к тому, что дом без присмотра нельзя оставлять. Продавать грех — родительский. А коли не продавать, так пусть за ним кто-то ходит. Мы с Галей рядом, нам и сподручнее.
Вот оно и легло между ними на стол, то, о чём не говорили два дня. Вера посмотрела на сестру.
— Это вы вдвоём так решили?
— Никто ничего не решал, — быстро сказала Галина. — Фёдор сказал, как оно по-хозяйски. А оно так и есть. Я тут была все эти годы. Я. Не ты.
— Я не спорю, что ты была.
— Так о чём тогда разговор.
Вера села на табурет у окна, на материнское место. Сложила руки на коленях.
— О том, Галя, что это и мой дом тоже. Я тут родилась, как и ты.
***
Фёдор посидел ещё немного, потом сказал, что пойдёт глянет на трубу, и вышел. Он был мужик неглупый и понимал, что разговор этот не для него — две сестры должны были выговорить друг другу сами. Топор его опять застучал, теперь на огороде, где он принялся тесать кол для покосившегося прясла.
Сёстры остались одни.
— Родилась, — сказала Галина. Она сняла платок, поправила волосы и повязала платок снова. — Родилась, верно. А выросла да уехала. Я тебя не корю, Вера, у тебя своя жизнь, муж, дети. Только мать-то на мне была. Кто её в район возил, когда у неё с сердцем плохо стало? Я возила. На попутке, а нет попутки — пешком до большака, а там голосовать. Кто ночами сидел? Я сидела.
— Я знаю, Галя.
— Знаешь. — Галина усмехнулась. — Ты приедешь раз в полгода, нарядная, гостинцев навезёшь, мать на тебя налюбоваться не может. Дочка приехала. А что я тут каждый день — это уж так, само собой. Привыкли.
Вера слушала, опустив глаза. Пальцы её перебирали бахрому на скатерти, той самой, что матушка стелила по праздникам.
— Ты думаешь, я только приезжала по праздникам, — сказала она наконец, негромко.
— А что ещё-то?
Вера подняла голову.
— Я многого тебе не говорила. И мама не велела говорить.
Галина замерла с тряпкой в руке.
— Это про что?
— Про разное. — Вера встала, прошла к окну, постояла к сестре спиной. — Ты вот считаешь дни, что у материной кровати сидела. Считай. А я их не считала. Я другое делала. Только тебе про то знать было незачем, и мне говорить было незачем. Так оно и шло.
— Ты загадками-то не говори. Делала то что?
Вера обернулась. Лицо у неё было спокойное, как всегда, только губы сжаты плотнее обычного.
— Помнишь, когда она в районной больнице лежала, две недели? Ты ещё говорила, не на что лекарства брать.
— Помню. Обошлось как-то.
— Обошлось. — Вера снова отвернулась. — Вот и хорошо, что обошлось.
Галина стояла, не понимая, и оттого, что не понимала, злость поднималась в ней сильнее.
— Ты к чему клонишь?! Что я мать обирала, что ли? Что я тут не за неё, а за избу старалась?
— Я этого не говорила.
— А что тогда мне думать?
— Я говорю, что ты помнишь только своё. — Вера сказала это тихо. — Ты, Галя, всю жизнь так. Что у тебя перед глазами было, то и есть. А что мимо тебя прошло, того будто и не было вовсе.
***
Они помолчали долго. На огороде стучал Фёдор, во дворе на верёвке тихо шевелился вымытый вчера тюль. В избе двигались по полу медленные полосы света от окна, доходили до материнского места и уползали к печи.
Галина первой не выдержала тишины. Она бросила тряпку в таз и села.
— Ладно, — сказала она устало. — Будет нам. Не для того мы тут, чтоб счёты сводить. Мать бы нас сейчас увидала.
— Мать бы увидала, — повторила Вера.
И от этих слов обеим стало нехорошо, потому что обе знали: матушка бы не сказала ни той ни другой ни слова. Сидела бы между ними, как сидела всю жизнь, и молчала, и руки бы у неё дрожали под передником. Она никогда не вставала ни на чью сторону. Галина за это на неё в душе сердилась — пусть бы хоть раз сказала прямо. Вера за это её жалела — каково это, всю жизнь между двух дочерей, и каждую любить, и ни одной не обидеть.
— Давай уж доделаем, что начали, — сказала Галина. — Красный угол ещё не трогали. Образ обмести надо, рушник сменить. Я новый из дому принесла.
— Я обмету, — сказала Вера. — Ты посиди. Намаялась.
Галина не стала спорить, что было на неё не похоже. Она осталась за столом, а Вера взяла чистую тряпицу и пошла в передний угол.
Икона висела высоко, в самом углу под потолком, в простом деревянном киоте без стекла. Образ был тёмный, лик едва проступал из доски, и только венчик да край одежды ещё держали тусклую позолоту. Под иконой был приколот бумажный цветок, выцветший, и спускался рушник — старый, домотканый, с вышитыми по концам петухами. Концы его пожелтели и обтрепались, нитки кое-где вылезли.
Вера придвинула табурет, влезла на него, придерживаясь за угол. Сняла бумажный цветок, отложила. Потом обеими руками сняла с гвоздя рушник.
Под рушником, заложенный за нижний край киота, лежал сложенный вчетверо лист бумаги.
Бумага была старая, пожелтевшая по сгибам, как полотенца в комоде. Вера сняла её осторожно, двумя пальцами, будто боялась, что та рассыплется. Слезла с табурета, встала под окном, к свету.
На сложенном листе, на лицевой стороне, материнской рукой — той неровной, клонящейся книзу рукой, которой она подписывала открытки к праздникам, — было написано:
«Доченьки, если нашли эту записку — прочитайте её только вместе.»
Вера прочла и не сразу поняла. Прочла ещё раз. Потом подняла глаза на сестру.
Галина уже шла к ней от стола. Она взяла лист из рук Веры, прочла надпись — и Вера увидела, как у сестры дрогнуло лицо. Галина поняла сразу. Не было в этом ни случая, ни обмолвки. Мать сложила этот лист и спрятала его за икону, заранее, зная, для какого дня прячет.
Сёстры стояли у окна и смотрели друг на друга молча. И каждая в эту минуту думала об одном и том же: мама знала. Загодя знала, что после неё они вот так встанут в этом доме одна против другой. Знала — и приготовила им эту бумагу, будто в последний раз садилась между ними за стол.
За окном перестал стучать топор. Фёдор разогнулся на огороде, поглядел на избу и пошёл к крыльцу, вытирая руки...
Продолжение:
Друзья, сегодня случилась приятная радость — пришёл шестой донат 🎉
Про каждый из них я вам буду писать. Ведь для меня это не просто сумма, а знак, что деревенские истории находят отклик в ваших сердцах.
Нас уже 6400!! И я счастлива, что столько людей приходят читать рассказы, делятся мыслями, оставляют комментарии и поддерживают меня добрым словом.
Спасибо, что вы рядом. Хорошего всем дня. Не скучайте — впереди ещё много интересных историй 🌷
Ваша Мара
А вообще, кину я сюда ссылку, вдруг вам захочется отстегнуть мне на мою великую цель))