Шура вошла обратно в избу. Рыжий офицер вскинул на неё удивлённые глаза — дескать, где молоко с яйцами.
— Там собаки жуткие около крыльца сидят, — пояснила она, топчась около порога.
— Собаки? — он с изумлением на неё посмотрел.
— Да, чёрные, жуткие, — кивнула она.
Второй спросил на немецком, о чём она говорит. Рыжий ему пояснил.
— Штольц, — хмыкнул второй и отвернулся к окну.
— Проклятый колдун, — проворчал рыжий на немецком языке, но Шура почему-то поняла его.
— Готовь, — кивнул он на печку.
Она снова села перед ней на скамеечку и уставилась на чугунок. Когда картошка сварилась — вывалила туда банку тушёнки и размешала. Рыжий подошёл к ней, заглянул туда, поморщился и открыл ещё одну.
— И капусту туда, — велел он.
Она пожала плечами и доложила в посудину всё, что сказали. Картошка с тушёнкой стала булькать, разнося ароматы на всю избу.
— У-у-у, мясом пахнет, — свесил вниз вихрастую голову Ванька и потянул носом.
Шура опять шикнула на сына и велела спрятаться. Она поставила чугунок на стол, расставила миски и выдала ложки. Рыжий немец быстро наложил в миску картошку с мясом и сунул ей в руки.
— Дети, — сказал он. — Есть.
Она замерла в удивлении, глядя на миску в руках. Рыжий офицер смотрел на неё без улыбки, но и без злобы, скорее устало, будто делал то, что должно, и не ждал ни благодарности, ни похвалы.
— Ешь, — повторил он и кивнул на печку. — Детям. Картошка горячая, тушёнка жирная. Хорошо.
Шура молча взяла миску, подошла к печке, протянула руку вверх. Ванька спустил вниз голову, глянул на неё, потом на офицера, потом снова на мать.
— Бери, — тихо сказала она. — И Нюше дай. Ешьте, пока горячее.
Мальчишка принял миску, затащил на печку, пододвинулся к сестре. Шура слышала, как он шепчет Нюше: «Ешь, тут мясо, вкусное». Девочка не ответила, только застучала ложкой и громко стала дуть на еду.
Офицеры сидели за столом, ели молча, иногда перебрасываясь короткими фразами по-немецки. Шура села у печи, глядя на них исподлобья. Она не знала, что ждать, может, сейчас они насытятся и уйдут. А может, наоборот — решат, что в этом доме хорошо, и останутся надолго.
— Ещё дома есть? — спросил у неё рыжий.
Шуре на ум сразу пришёл Верин дом, но как-то ей не хотелось отдавать его немцам. Потом она вспомнила про дом Зои Михайловны. Ей-то уже всё равно, кто там поселится.
— Есть дом, только там не топлено, — тихо ответила она.
— Хорошо, — кивнул рыжий. — Иди. Пора. Штольц.
Она вспомнила про главного немца, и кровь отлила от её лица. Шура стала быстро собираться. Она хотела было забрать детей, но рыжий немец не разрешил.
— Одна иди, — махнул он на неё рукой.
Шура вздохнула, оделась и выскочила из избы на мороз. Около калитки так и сидели псы. Завидя её, они встали и повернули морды в её сторону. Народ уже шагал по дороге в школу. Она прошла мимо собак и вынырнула за калитку. Они побрели за ней следом. Ей сразу стало понятно, что охраняли псы не дом, а именно её, чтобы она не сбежала.
Люди шли молча, жались друг к другу, как стадо, которое гонят на убой. Кто-то нёс на руках ребёнка, кто-то тащил узелок с самым ценным, но большинство шло с пустыми руками.
Школа встретила их ярким светом из окон и запахом табака. Солдаты стояли у входа, смотрели на подходящих людей, пересчитывали, но не трогали. У дверей стоял капитан Штольц, опираясь на трость. Он переводил взгляд с одного лица на другое и, казалось, кого-то искал.
Когда Шура подошла, он чуть заметно улыбнулся.
— Вы пришли, — сказал он, будто это было важно. — Проходите.
Он отступил в сторону и пропустил её в здание школы. Остальные остались стоять на улице. Шура не понимала, что происходит. Штольц пропустил её в учительскую, предложил ей сесть и сам устроился за столом.
— Чай? Или шнапс? — предложил он.
— Нет, спасибо, — проговорила она пересохшими губами.
— Может, воды?
Она помотала головой.
— Шура? Правильно? — спросил он.
— Да, — кивнула она.
— Хорошо, Шура. Скажите, где находится ваш дед?
— Я же говорила вам — я не знаю.
— То есть вы не знаете, где он живёт? — он слегка улыбнулся.
Но улыбка получилась какой-то хищной.
— Как вам объяснить-то. В общем, зимой я к нему не хожу, тропинку заметает, и в зимнем лесу я плохо ориентируюсь, - ответила она.
Штольц снова усмехнулся.
— Шура, вы не умеете врать. Я вас видел там, около прохода. Троих — вас, старика и мальчишку. Где старик и мальчишка? — последнее слово он прошипел. — Вы можете мне не говорить, надо только показать.
Она на него смотрела и не знала, что ответить.
— Вы красивая молодая женщина. У вас вся жизнь впереди. У вас есть некоторые особенности, и я бы мог устроить вашу жизнь.
Шура молчала.
— Не испортить, а устроить. Мне как раз не хватает хозяйки в моём доме, — он снова улыбнулся.
— Я замужем и у меня дети.
— А где муж? Нет его. А дети — дети это чудесно, значит, вы можете выносить ещё детей. Моих детей.
Её передёрнуло, как от удара.
— Я хороший муж, — усмехнулся Штольц, заметив её реакцию. — Нежный и щедрый. Вы можете подумать над моим предложением. А пока вы будете думать, мы будем расстреливать каждый час одного жителя.
Она с испугом на него посмотрела.
— Вы хотите пойти в ночь в лес?
— Нет, я хочу получить от вас ответ. Чем дольше вы думаете, тем меньше становится жителей в деревне. С кого же мне начать? Со стариков? Или с детей?
— А если мы не найдём его избушку? Или его там не будет? Может быть, он умер от ран.
— Тогда посмотрим. Но вам бояться нечего, я вас не убью. Вы мне нужны живой. Значит, вы согласны?
Шура опустила глаза.
— Вот и умница, — обрадовался Штольц. — Не стоит так себя мучить, вы делаете благое дело для своих людей. А старик всё равно болен и уже не сможет помогать вам, как прежде. Можешь идти и спать спокойно. Завтра утром будем выдвигаться.
Она встала со своего места и побрела на выход.
— Людей из вашей избы уберут, — добавил Штольц.
Шура вышла из школы, пошатываясь. Собаки по-прежнему следовали за ней, но она уже не обращала на них внимания. Мысли в голове путались, сердце ухало в груди, а в ушах шумела кровь.
— Шура, что случилось? — к ней подбежала какая-то баба. — Чего он тебя вызывал?
— Ничего, — ответила Шура, не глядя на неё. — Ничего хорошего.
Она пошла к дому, не чувствуя ни холода, ни дороги под ногами. За её спиной бабы перешёптывались, но никто не решался остановить её.
Дома офицеры уже собирали вещи. Рыжий, увидев её, кивнул, но ничего не сказал. Шура стащила шубку и подошла к печке. Она пошебуршала кочергой внутри топки. Нюша слезла с печки.
— Мамочка, ты куда ходила? — спросила дочь, прижимаясь к ней.
— По делам, доченька. Всё хорошо, — она поцеловала её в лоб, и по щекам сами собой потекли слёзы.
Ванька смотрел на неё исподлобья, будто чувствовал, что что-то не так.
— Мам, ты чего такая? — спросил он.
— Всё хорошо, — повторила она. — Идёмте, я вас спать уложу.
Она уложила детей, укрыла их одеялом, прилегла рядом. Офицеры вышли, дверь за ними закрылась. В доме стало тихо. Шура вытерла ладонью слёзы и тихонько запела ребятишкам колыбельную.
— Мама, мы уже взрослые, — проговорил Ванька.
— Мамочка, пой, — пробормотала Нюша, устраиваясь у неё под боком.
Дети постепенно уснули. Она спустилась вниз и уселась на лавку перед печкой. Завтра она должна вести немцев к деду. Она знала, где его избушка. И если она покажет дорогу, то он погибнет, а с ним могут убить дядю Федю и Ваську. Если не покажет — будут убивать людей. И неважно, что Штольц не тронет её — она не сможет жить, зная, что из-за неё гибнут другие.
— Господи, что же мне делать? — прошептала она в темноту.
Ответа не было. Только за окном выл ветер, и где-то в лесу, за чёрной стеной, лежал дед Степан — живой или мёртвый, она не знала. И надо было придумать, что делать завтра.
Автор Потапова Евгения