Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 108
– А скажи, Док, – голос майора стал чуть тише, будто он боялся, что их разговор могут подслушать, хотя в камере кроме них никого не было, – я слышал, что у вас в госпитале некоторые вопросы с деньгами можно было решить. Страховые выплаты, например. За ранение.
Он чуть повернул забинтованную руку, показывая Денису розовый, ещё свежий рубец в районе предплечья – неровный, с мелкими стежками, шрам от сквозного пулевого ранения, и такой невозможно спутать с порезом или ожогом, потому что входное отверстие было круглым, аккуратным, а выходное, которое виднелось чуть выше, – рваным, звёздчатым, с неровными краями, которые срастались дольше, чем сама рана.
– Вот это, – сказал Ткаченко, кивнув на руку, – я получил в том бою, пуля прошла навылет, кость не задела, сухожилия остались целы, но рука теперь не та, что раньше, тяжести не поднять, мелкую моторику почти потерял, на-гора не вытянуть, а по страховке мне положены деньги, и сумма немаленькая, но оформляют всё долго, уже третий месяц пошёл, а я до сих пор ни копейки не видел.
Денис смотрел на рубец, и в голове у него, как хорошо отлаженный механизм, заработала диагностическая машина: пулевое, сквозное, прошло по внутренней стороне предплечья, не задев крупных сосудов и нервных стволов, рана заживала нормально, без нагноения и без расхождения швов, значит, оперировал хороший хирург, который знал, что делает, и не торопился.
– Так вот, – продолжал Ткаченко, понижая голос ещё сильнее, почти до шёпота, – я слышал, что в вашем госпитале можно было договориться, ну, чтобы выплаты ускорить, и размер побольше сделать, и якобы через одного человека, ты не знаешь такого, Док, может, фамилия какая?
Денис нахмурился и перевёл взгляд с рубца на лицо Ткаченко, которое было обычным – суровым, усталым, с глубокими морщинами на лбу и в уголках губ, ни тени хитрости или намёка на провокацию, но вопрос прозвучал странно, слишком конкретно для случайного разговора в камере, и это насторожило доктора Жигунова сильнее, чем если бы майор начал его упрямо расспрашивать.
– Никогда не слышал о таком, – сказал Денис, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. – В нашем госпитале никто не брал денег за оформление страховки, это противозаконно, и я бы знал, если бы кто-то этим занимался.
– Ну, всякое бывает, – пожал плечами Ткаченко, и в этом жесте не было ни разочарования, ни настойчивости, а только спокойное, почти философское отношение к жизни, которая, как известно, устроена сложнее, чем кажется со стороны. – Я не настаиваю, просто слышал, что можно ускорить вопрос, а мне бы это очень помогло, жена, сын, ипотека, а я здесь, и неизвестно, когда выйду.
Он посмотрел на свою руку, потом снова на Дениса, и в его взгляде появилось что-то похожее на надежду – не наглую и требовательную, а робкую, почти детскую, такую, с которой трудно спорить, даже когда знаешь, что ничего не можешь сделать.
– Ты уверен, Док, что не знаешь никого? Может, слышал что-то, может, фамилия какая всплывала в разговорах? Или позывной.
– Уверен, – сказал Денис твёрдо, и на этот раз он позволил себе добавить чуть больше жёсткости в голос, потому что чувствовал, что мягкость здесь только навредит. – В нашем госпитале этим не занимались, я бы знал, потому что работаю там третий год и подписывал почти все документы, которые касались лечения раненых, прошедших через хирургическое отделение.
– А с остальными отделениями как? – поинтересовался танкист.
– Туда с такими ранениями не попадают.
Ткаченко помолчал, потом кивнул – спокойно, без видимого разочарования, и откинулся на койку, положив здоровую руку под голову и закрыв глаза, и через минуту его дыхание стало ровным, но Денис не был уверен, спит ли он на самом деле или только делает вид.
Гардемарин сидел на своей койке и смотрел на потолок, хотя трещины уже надоели ему до такой степени, что он мог нарисовать их расположение с закрытыми глазами, но в голове вертелся разговор, и никак не удавалось выбросить его оттуда – ничего конкретного, майор просто спросил, не знает ли он, к кому обратиться, но вопрос был задан слишком вовремя, на следующий же день после того, как Дениса посетил Корсак и рассказал о папке Багрицкого, и слишком конкретно для человека, который только что попал в изолятор и ещё не успел освоиться.
Он вспомнил папку Багрицкого, в которой, помимо расследования об усыновлении Ниночки, имелись также бумаги о коррупции в госпитале. Клим Андреевич в них разошёлся не на шутку. Он ещё тогда во время разговора с Жигуновым прозрачно намекнул, что его расследование движется по нескольким направлениям. В частности, речь шла о продаже на сторону медикаментов, об оформлении за взятки больничных листов для получения повышенных страховок; о недолечивании раненых в целях экономии лекарств и тому подобное. Денис тогда посмеялся над этими обвинениями, посчитав их бредом параноика, который видел врагов там, где их не было, но теперь, когда в камере появился майор, в первый же вечер начавший расспрашивать о том, можно ли договориться за деньги, задумался.
Случайность это или нет, Гардемарин не знал, но что-то подсказывало ему: всё происходящее – и появление Ткаченко, и его вопросы, и история с папкой Багрицкого – связано в один тугой узел, который затягивается вокруг его шеи, и чем больше он пытается распутать, тем туже он становится.
Хирург посмотрел на Ткаченко. Тот лежал с закрытыми глазами, дышал ровно, но Денис заметил, как чуть заметно дрогнули его ресницы – не спал, слушал, ждал, что врач скажет ещё что-то, и это открытие заставило Жигунова похолодеть. Он промолчал, лёг на койку, повернулся лицом к стене, на которой кто-то до него выцарапал слово «свобода» с ошибкой, через «а», и закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове слишком много мыслей было о том, что все эти разговоры о страховых выплатах в госпитале возникли не на пустом месте. Дыма без огня не бывает. Значит, кто-то действительно этим занимался? Но вот кто? Багрицкий ведь тоже не настолько глуп, чтобы придумать преступление и отыскать виновных в нём. Такое дело, шитое белыми нитками, любой адвокат развалит в течение получаса.
«И всё-таки кто-то у нас нечист на руку, – рассуждал Жигунов. – Но вот кто?» Ответа на этот вопрос у него не было, поскольку Денис работал в хирургическом отделении, а имелись ещё и другие. Буквально каждый врач мог внести в больничный лист раненого изменения для того, чтобы того признали сильнее пострадавшим, чем было на самом деле.
Денис вдруг подумал о Корсаке, молодом адвокате, который сказал: «Я буду пытаться», и теперь доктор понимал, что «пытаться» придётся не только с самоволкой и оскорблением начальника, но и с этим – с коррупцией, с деньгами, с вопросами, на которые у него не было ответов, потому что он никогда не брал взяток и никогда не видел, чтобы кто-то из его коллег их получал.
Был, правда, один период в истории госпиталя, который казался Жигунову довольно странным. Это ещё когда там работал начфином Прохор Петрович Кнуров, – чрезвычайно отвратительный тип. Был и другой, не менее неприятный человек – доктор Ренат Евграфович Прокопчук. И вот однажды Денис видел, как эти двое что-то оживлённо обсуждали в кабинете начфина, – он же проходил мимо и увидел их в открытое окно. Кнуров тогда заметил взгляд хирурга, подошёл к раме и быстренько её закрыл.
Тогда Гардемарин не придал этому особого значения. Мало ли что может обсуждать врач с заведующим финансовой частью. Может быть, какие-то финансовые вопросы, касающиеся выплат за службу. Но теперь через призму заданных танкистом вопросов тот маленький эпизод стал выглядеть совершенно иначе. «Уж не сговаривались ли они вдвоём насчёт страховых выплат? – задался вопросом Жигунов. И сам же себе попытался оппонировать: – Ну, предположим, Прокопчук и мог что-то такое придумать. Он же непосредственно общался с пациентами. Они могли подходить к нему, договариваться, он бы вносил изменения в больничные листы, получал за это деньги, и всё шито-крыто. Кнуров в этой схеме какую мог играть роль? Посредника? Но он фактически не нужен. Лишнее звено в этой цепи. А вот если речь шла об офицерах из подразделений, которым надо было помочь с организацией самострелов, тогда Кнуров мог играть в этом определённую роль. Например, он договаривался с ними, а Прокопчук ездил следить, чтобы те случайно не поубивали друг друга».
Подумав так, Гардемарин нахмурился. «Какой же бред ты несёшь, Денис, – мысленно сказал себе. – Это ты от Багрицкого заразился этой глупостью?» В этот момент Ткаченко тихонько захрапел. У Жигунова снова проснулся дух противоречия: «А может, всё это не чушь? Предположим, Кнурова уже не спросишь. Но ведь Прокопчук-то живой». Он решил, что завтра же расскажет свои предположения Корсаку. Пусть молодой адвокат знает, с чем ему предстоит работать, и сам решает, как на это реагировать. А возможно, ответы на эти вопросы есть в папке Багрицкого.
Следующие три дня тянулись медленно и однообразно, как патока, которую льют ложкой в банку, – каждый час был похож на предыдущий, только еда в мисках менялась, да охранники заглядывали в смотровое окошко с разной периодичностью. Ткаченко оказался разговорчивым соседом, он много рассказывал о своей службе – о танках, о сослуживцах, о том, как начинал лейтенантом в Забайкалье, где зимы такие холодные, что металл примерзает к голой коже, а летом от жары плавится асфальт на плацу, как потом переводился в Приволжский округ, поближе к дому, как попал «за ленточку» и быстро понял, что настоящий бой не похож ни на какие учения.
Говорил он охотно, с подробностями, с именами, с датами – всё это звучало правдоподобно, будто действительно прожил ту жизнь, о которой рассказывал, и Денис слушал, иногда задавал вопросы, но старался не вникать слишком глубоко, потому что каждая новая деталь делала Ткаченко более живым и настоящим, а верить в то, что этот человек – случайный сосед, становилось всё труднее.
Он говорил о своём экипаже – о Кольке Белове, который играл на гитаре и мечтал когда-нибудь поступить в консерваторию, но погиб; о Серёге Зайцеве, который оставил дома жену с двойняшками и так и не узнал, что у него родилась дочка, о Димке Субботине – командире второй «коробочки», которому было всего двадцать пять. Он накануне марша получил письмо от девушки и положил его в нагрудный карман. А вот прочитать так и не успел…
Ткач говорил об этом с болью – настоящей, не наигранной, такой, которая не оставляет сомнений в том, что человек пережил это на самом деле, и Денис видел ту боль в его глазах, замечал по тому, как у собеседника сжимались кулаки и порой дрожали пальцы раненой руки, как он замолкал на полуслове и начинал нервно покашливать.
Но каждый вечер, когда в камере зажигали тусклую лампочку под потолком, Ткаченко возвращался к теме денег, и всегда это происходило неожиданно – он мог рассказывать о чём-то совершенно постороннем, а потом вдруг, ни с того ни с сего, сворачивал на разговор о страховках и выплатах.
На второй день он завёл разговор с другой стороны – спросил, как вообще в госпитале обстоят дела с документацией, кто оформляет страховки, как долго это обычно длится, есть ли какие-то инстанции, куда можно пожаловаться, если выплаты задерживаются, и Денис отвечал коротко, стараясь не вдаваться в подробности, рассказал, что есть специальный отдел, что все бумаги идут через штаб, что он сам никогда не занимался этими вопросами и не знает всех тонкостей, но Ткаченко слушал внимательно, кивал, задавал уточняющие вопросы, и у него был такой вид, будто он запоминал каждое слово.
– А если раненый хочет ускорить процесс? – спросил Ткач, когда Гардемарин ответил на его очередной вопрос. – Ну, допустим, у него жена больна, дети голодные, а выплата идёт полгода, а то и год. Есть способы ускорить, не нарушая закон?
– Не знаю, – сказал Денис. – Я хирург, а не юрист, и никогда не интересовался этими вопросами, потому что это не моя компетенция.
– Ты сам никогда их не получал?
– Получал однажды, но всё происходило как-то само собой. Мне торопиться было некуда. У меня не сидели семеро голодных по лавкам. Не успел я столько детишек настрогать, – Денис постарался перевести всё в шутку. Ткач это поддержал и коротко гоготнул.
На третий день Ткаченко стал ещё настойчивее – он рассказывал истории, которые слышал от сослуживцев, про то, как в других частях офицеры получали страховку за ранения, которые на самом деле были не боевыми, а бытовыми, про то, как один прапорщик порезался ножом, когда чистил картошку, и оформил это как осколочное ранение, про то, как другой упал с крыши гаража и получил компенсацию как за минно-взрывную травму, про то, как третий, самый хитрый, сломал ногу, прыгая с забора, и ему заплатили как за боевую потерю.
– Врут, наверное, – заканчивал он каждый раз, усмехаясь, но в этой усмешке было что-то такое, что заставляло Дениса сомневаться в том, что майор действительно считает эти истории выдумками. – Но сумма большая, Док, очень большая, за такие деньги и соврать не грех, а если не врать, а просто чуть-чуть подкорректировать документы, то и вовсе никакого греха не будет.
Жигунов слушал и молчал – он не знал, верить ли этим историям, потому что в его госпитале ничего подобного не было, или, по крайней мере, он об этом ничего не знал, но папка Багрицкого, которая лежала на столе у Глухова и которую Корсак видел своими глазами, говорила о том, что кто-то в системе верил в эти истории вполне серьёзно.
На четвёртый вечер Ткаченко был особенно оживлён – он сидел на своей койке, поджав ноги, и покручивал забинтованную руку, разминая её, а на лице его играла какая-то странная полуулыбка, будто он собирался рассказать анекдот, который сам же и придумал.
– Слушай, Док, – сказал он, понижая голос почти до шёпота. – Вот тебе история, ты только не смейся. Представь себе: три офицера в одной части, нормальные такие мужики, не дураки, не алкаши, не картёжники, и придумали они схему, как получить страховку, не рискуя жизнью на передовой. Ну, понимаешь, ранение есть – деньги есть, а боевое оно или не очень – кто проверит, если всё правильно оформить?
Он замолчал, давая Денису возможность переварить услышанное, и посмотрел на него с таким выражением, будто ждал, что тот рассмеётся или хотя бы улыбнётся.
– И что? – спросил Денис, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безразлично, хотя внутри у него всё напряглось.
– А то, – продолжал Ткаченко, потирая здоровой рукой подбородок. – Договорились они, выбрали место подальше от части, в лесу, чтобы никто не видел, вышли ночью, по очереди. Один другому – в ногу, аккуратно, в мякоть, чтобы кость не задеть. Другой третьему – в плечо, тоже аккуратно, чтобы сухожилия не порвать. Третий первому – в руку, по внутренней стороне, как у меня, чтобы не задеть артерию. И всё, чисто, аккуратно, без лишней крови. Врачи в госпитале посмотрели – да, ранения, да, боевые, пулевые, в документах написали как положено. Соответственно, страховка. Каждый получил – ого-го, суммы там серьёзные, и живут они теперь, не тужат, жёны довольны, на новых тачках ездят.
Он почесал затылок и снова посмотрел на Дениса, но теперь в его взгляде была не шутка, а что-то другое – внимательное, изучающее.
– И зачем ты всё это мне рассказал? – спросил Денис, хотя уже догадывался, к чему клонит Ткаченко. Догадка вызывала у него неприятный холодок вдоль позвоночника.
– Да так, – пожал плечами Ткаченко, и этот жест выглядел расслабленным и небрежным, но в нём чувствовалась наигранность. – К тому, Док, что одно дело просто палить друг в друга, это довольно глупо, потому что можно ведь и промахнуться, и задеть не то, и сосуд повредить, и без руки остаться, а то и хуже – без ноги или без жизни. А вот совсем другое дело – когда рядом есть опытный врач, который знает анатомию, который может подсказать, куда именно можно выстрелить, в какое место, под каким углом, на какой глубине проходит нерв, где лежит крупная артерия, а где можно резать и стрелять без опаски. И сделать это так, чтобы никто потом ничего не заметил, и не было понятно, что это самострел или, скажем, взаимный договорняк.
Он протянул свою раненую руку и повертел кистью, и Денис невольно снова посмотрел на его розовый, ещё свежий шрам.
– Вот, смотри, – сказал Ткаченко. – Пуля прошла по внутренней стороне предплечья – больно, конечно, но не смертельно, не страшно, кость цела, сухожилия целы, крупные сосуды не задеты, нервы тоже. Повезло, конечно. Но ведь если грамотно всё организовать, то получится так же. И заживает быстро. Через месяц я уже мог ложку держать, через два – и автомат потяну, а по документам у меня – боевое ранение, серьёзное, с потерей трудоспособности на полгода, и нормальная выплата мне положена.
Он убрал руку и посмотрел на Дениса в упор – не мигая, не отводя глаз, и в этом взгляде не было ни капли дружелюбия или юмора, только холодный расчёт.
– Слушай, Док, – сказал он, и голос его стал совсем тихим, почти неразличимым. – Я не дурак, понимаю, что ты не скажешь мне ничего такого сразу, потому что мы с тобой недавно сидим вместе и ты меня не знаешь, не доверяешь, это нормально, я бы на твоём месте тоже молчал. Но ты просто подумай, ладно? Может, в твоём госпитале есть люди, которые этим занимаются, может, ты сам, не знаю, слышал что-то от коллег, может, фамилия какая всплывала. Не ты, я понимаю, ты человек занятой, хирург, тебе не до таких мелочей. Но может, ты слышал что-то?
Денис молчал. Он чувствовал, как по спине ползёт холодок, медленный и липкий, как будто кто-то проводил по позвоночнику льдинкой, и этот холодок подбирался к затылку, к вискам, к глазам. Вопросы Ткаченко были слишком конкретными, настойчивыми и продуманными для простого любопытства, и история про трёх офицеров – она была не анекдотом, а проверкой, тестом, зондажем, способом выяснить, как Денис отреагирует, что скажет, как поведёт себя.
– Я не знаю таких людей, – сказал Денис, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и спокойно. – И никогда не слышал, чтобы в нашем госпитале кто-то чем-то таким занимался. Говорил тебе уже. Работаю там третий год, за всё это время ни один мой пациент не предлагал мне денег за липовые документы, и ни один врач не обсуждал при мне такие схемы.
– Ты уверен? – спросил Ткаченко, и в его голосе не было настойчивости, а лёгкое разочарование человека, который надеялся на другой ответ.
– Уверен, – сказал Денис, и вложил в это слово всю убедительность, на которую был способен. – В нашем госпитале этим не занимались, и если кто-то говорит обратное, то или врёт, или что-то путает.
Ткаченко вздохнул и откинулся на подушку, заложив руки за голову, и некоторое время они сидели в тишине.
– Ну, нет так нет, – сказал он наконец, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усталое смирение. – Просто спросил, ты не думай, я ничего такого не имел в виду, просто интересуюсь, как жизнь устроена.
Он закрыл глаза, и через минуту его дыхание стало ровным – на этот раз он действительно спал, без притворства, потому что ресницы его не дрожали, а грудь поднималась и опускалась с той монотонной равномерностью, которая бывает только у спящего человека.
Денис не спал. Майор Ткаченко – танкист с настоящим пулевым ранением, с погибшим экипажем, с настоящей болью в глазах, когда он говорил о Кольке Белове и Серёге Зайцеве – и при этом странные вопросы, слишком целенаправленные и продуманные, похожие на то, что Денис уже слышал от Багрицкого.
Он вдруг подумал – а что, если Ткаченко не просто сосед по несчастью, который оказался в рядом с ним по воле случая? Что, если его подсадили специально, чтобы разговорить сокамерника, чтобы вытянуть из него информацию, которую он не сказал следователям; проверить, что он знает о коррупционных схемах в госпитале, чтобы записать его показания, которые потом лягут в ту же папку Багрицкого?
Мысль была дикой, почти параноидальной, но после всего, что произошло – после папки Багрицкого, которая всплыла из архива именно тогда, когда Денис самовольно покинул часть и подставился под удар, после Глухова, который принял дело с таким видом, будто давно ждал этого момента, после того, как Корсак сказал ему, что обвинение строится на трёх томах материалов, собранных покойным следователем, – эта мысль не казалась такой уж невероятной.
– Не спишь, Док? – раздался через какое-то время голос Ткаченко, чуть хриплый со сна, но в нём уже не было той настойчивости, которая звучала в его вопросах вечером.
– Не сплю, – ответил Денис, не оборачиваясь.
– Ты извини, если я достал со своими расспросами, – сказал Ткаченко, и в голосе его вдруг проступило что-то человеческое, усталое, почти виноватое. – Просто, понимаешь, тяжело, когда денег нет, жена плачет по телефону, а рука – вот она, не работает как надо, и неизвестно, будет ли прежней когда-нибудь, и сидишь здесь, в этой камере, и думаешь: за что?
Денис молчал. Он не знал, что ответить.
– А ты? – спросил Ткаченко. – Ты за что сюда попал, Док? Ты рассказывал в первый вечер, но я не всё запомнил, у меня тогда голова болела, контузия давала о себе знать. Сын болел, да?
– Самоволка, – коротко сказал Денис, не поворачиваясь. – Уехал к сыну, который лежал в реанимации с инфарктом. Начальник госпиталя не дал отпуск, я уехал сам.
– И теперь тебя судить будут? За такую ерунду?
– Не совсем уж ерунда, если учесть место службы.
Они помолчали. Где-то за стеной снова зашагал сосед – маятник, туда-сюда, туда-сюда, и этот мерный звук напоминал Денису о том, что жизнь продолжается, даже здесь, даже в этой камере, с этим странным майором, который задаёт слишком много вопросов.
– Слушай, Док, – сказал вдруг Ткаченко, и голос его стал каким-то другим – не настойчивым, не любопытным, а почти задумчивым. – А может, тебе это и к лучшему, что ты здесь?
– В каком смысле? – спросил Гардемарин, приподнимаясь на локте и оборачиваясь к соседу.
– В прямом, – сказал Ткаченко, глядя в потолок. – Дома – семья, сын больной, там забот полон рот, а здесь – тишина, покой, кормят три раза в день, спать никто не мешает, если только сосед не храпит. Подумаешь, не на свободе, зато голова не болит, никто не дёргает, не требует, не заставляет.
Денис смотрел на него и не знал, что ответить. Услышанное показалось каким-то бредом. Ткаченко заворочался на своей койке, вздохнул, перевернулся на другой бок и, наконец, снова затих. Сквозь зарешёченное окно, которое выходило во внутренний двор, пробивался тусклый серый свет – наступало утро.