Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 107
Денис уже начал привыкать к одиночеству. В нём была своя странная логика – ты остаёшься наедине с собой, и постепенно все мысли раскладываются по полочкам, страхи перестают быть такими острыми, а надежда, наоборот, становится ощутимее. Он заново перебирал в голове разговор с адвокатом, пытался представить, как тот будет строить защиту, какие аргументы приведёт в суде.
Пацан – он мысленно называл защитника именно так, потому что двадцатитрехлетний выпускник не тянул на солидное «Эдуард Сергеевич», – показался ему странным. Вроде бы и неопытный, и робкий, и в юриспруденции, кажется, совсем не силён. Но в глазах у него горел какой-то огонёк, который Денис редко видел у людей его возраста. Может быть, это было желание доказать. А может быть, обыкновенное упрямство. Но ведь в истории много примеров, когда именно упрямые люди добивались своего. Взять хотя бы Ломоносова. В 19 лет нестерпимо захотеть учиться и отправиться за тысячи вёрст в Москву, – разве это не отличный пример невероятного упрямства? Ну, или целеустремлённости, – кому как нравится.
Он лежал на жёсткой койке, смотрел в потолок и считал трещины – занятие, которое заменило ему чтение, потому что книг в камере не было, а собственные мысли, если их пережёвывать слишком долго, превращались в жвачку без вкуса. Двадцать три большие трещины. Семь маленьких, которые отходили от большой, как капилляры от основного кровеносного сосуда. Одна трещина, похожая на молнию, начиналась от лампы и уходила в дальний угол. Денис уже знал каждую из них, изучил все неровности побелки и пятна от сырости.
За стеной, в соседней камере, кто-то ходил – мерно, как маятник, – туда-сюда, туда-сюда. Денис прислушивался к этим шагам, пытаясь угадать, кто там – молодой или старый, спокойный или нервный. Шаги были размеренными, без суеты, значит, человек либо привык к заключению, либо обладал редким самообладанием.
В коридоре лязгнул замок – резко, с железным скрежетом. Денис приподнялся на локте. Обычно в это время его не вызывали ни на допрос, ни на свидание с адвокатом. Да и для приёма пищи ещё не пришла пора. Дверь открылась, и в проёме показался прапорщик с красными прожилками на щеках.
– Жигунов, – сказал он, – принимай соседа.
Денис не успел ответить – прапорщик посторонился, пропуская в камеру другого человека. Тот шагнул внутрь, и Денис увидел его при тусклом свете лампы. Это был мужчина лет сорока, коренастый, широкий в плечах, с короткой стрижкой, которая уже начала обрастать сединой на висках. Лицо его было грубоватым, с крупными чертами – широкий нос, тяжёлая челюсть, глубоко посаженные глаза тёмно-карего цвета. Кожа загорелая, обветренная – не та, что бывает от отдыха на юге, а та, что образуется от долгого нахождения под открытым небом и на ветру. На левой руке, чуть ниже локтя, он носил эластичный бинт – не свежий, но и не старый, с аккуратными краями.
Он был одет в такую же серую робу, какую выдали Денису при оформлении, но сидела она на нём иначе – не мешком, а плотно, потому что плечи были широкими, а грудь – объёмной. Движения его были неторопливыми, даже ленивыми, как у человека, который никуда не привык спешить, потому как не видит в этом смысла.
Прапорщик указал ему на свободную койку – ту, что стояла у противоположной стены, под окном, зарешёченным и выходящим, наверное, во внутренний двор.
– Вот твоё место, – сказал охранник очевидное и вышел, закрыв дверь.
Денис и новый сосед некоторое время молчали. Рассматривали друг друга. В камере стало теснее, но не физически – психологически. Присутствие другого арестованного меняло всё: воздух, атмосферу, даже звуки. Шаги за стеной теперь казались тише, словно новый обитатель перекрыл их собой.
– Майор Ткаченко, – сказал наконец сосед. Голос у него был низким, с лёгкой хрипотцой, как у много курящего человека. – Григорий Иванович.
Он протянул руку для рукопожатия, Денис ответил тем же. Ощутил, что ладонь у офицера широкая, твердая, с мозолями на пальцах – не командирскими, а рабочими.
– Капитан медицинской Жигунов, – сказал врач. – Денис Владимирович.
– Док? – Ткаченко прищурился, разглядывая его. – Я почему-то так и подумал.
– С чего бы вдруг?
– По рукам видно. Ты по какому направлению доктор?
– Хирург, – ответил Денис.
– Это хорошо, – Ткаченко удобнее уселся на койке, матрас под ним жалобно скрипнул, признавая поражение. – У меня к хирургам отношение уважительное. Не коновалы какие-нибудь, нормальные люди. Правильные. Особенно там, за ленточкой.
Денис в первый раз за много дней усмехнулся. С коновалом его ещё никто не сравнивал. С Айболитом да, Эскулапом иногда называли. Порой можно было услышать Авиценна или даже Ибн Сина, но это очень редко и от самых образованных. Чаще просто «док».
– За что вас сюда определили, Григорий Иванович? – спросил Жигунов.
– Ткач.
– Что ткач?
– Позывной у меня такой – Ткач. Григорий Иванович, это слишком нудно и долго. По фамилии тоже не люблю. Зови меня просто Ткач. У тебя какой позывной?
– Да я как-то не обзавёлся. Прозвище есть, правда. Гардемарин.
– Это чего такое?
– Унтер-офицеры в русском императорском флоте. Звание появилось при Петре Первом в 1716 году. Служили и солдатами, и матросами, умели стрелять из пушек и вести корабль.
– Ты ж офицер. Сам сказал, что капитан. А позывной унтер-офицерский.
– Так это не совсем позывной. Это прозвище мне дали ещё до службы.
– Да? Почему? Матросом был, что ли?
– Нет. Просто я в своё время был, как бы это попроще сказать… ходок по женщинам.
Ткаченко расхохотался.
– Так вот оно что. Бабник, значит. А почему был? Тебе чего? Отчекрыжили? – он посмотрел Жигунова ниже пояса.
– Нет. Счастливо женился. Вот пару недель назад сын родился.
– О, это молодец. Уважаю.
– Так за что тебя сюда определили, Ткач?
Майор помолчал. Его лицо, и без того суровое, стало ещё жёстче – скулы заострились, глаза сузились. Он провёл здоровой рукой по коротко стриженному затылку, потом по лицу, как будто стирал что-то невидимое.
– За то, что живой остался, – сказал он. – За то, что выжил, когда другие – нет.
Он замолчал, и Денис не торопил его. В таких вещах торопить нельзя. Человек либо расскажет сам, когда будет готов, либо никогда. Денис знал это по своей работе – раненые, которые хотели поведать о том, что с ними случилось, болтали без умолку. А те, кто не хотел, молчали, даже когда их упрямо расспрашивали.
– Я танкист, – начал Ткаченко после долгого молчания. – Командир роты Т-72.
Он посмотрел на свою руку – ту, что была забинтована, – и чуть повертел кистью, проверяя подвижность. Несколько раз сжал и разжал пальцы.
– Было это три месяца назад. Приказали выдвинуться к одному населённому пункту. Наша задача – поддерживать штурмовиков, подавлять огневые точки. Выехали на рассвете. Туман, ничего не видно. Ну и птичек нет в воздухе, тоже хорошо, – он говорил медленно, будто выуживал каждое слово из глубины памяти, где оно застряло вместе с осколками и гарью. – Я вёл роту. За мной ещё девять машин. Растянулись по просёлку, чтобы кучей не идти. До места ещё километра три, там хотел развернуть своих вдоль линии фронта. В принципе, всё штатно, отработано на учениях. И тут – первый прилёт. Не в нас, рядом. Метрах в двадцати. Взрывная волна – как кувалдой по башне. Глушит, но ничего, экипаж боевой, все живы. Я даю команду – «Вперёд, быстрее». Нужно проскочить опасный участок.
Он замолчал, сцепил пальцы в замок, положил руки на колени.
– И тут – второй. Прямое попадание. В корму. Не в мою коробочку – в ту, что шла следом. Я увидел в перископе – вспышка, потом столб огня. Всё. Сразу. Один экипаж – трое ребят – за секунду. Я не успел даже… – он запнулся, кашлянул, – не успел даже понять, что произошло.
Денис молчал. Он знал эту интонацию – не боль и отчаяние, а бессильное недоумение. С таким голосом в госпиталь привозили командиров, чьи подразделения оказывались в критических ситуациях. Они не плакали, не кричали, – просто не могли поверить в случившееся.
– Я приказал двигаться дальше, ускориться, – сказал Ткаченко. – Вставать было нельзя. Замрёшь – поставишь под удар тех, кто сзади. На это вражина и рассчитывал. Мехвод погнал, как очумелый. Я сижу, типа, ничего не случилось. Не хочу, чтобы мои парни в панику ударились. Как будто та вспышка мне померещилась. А внутри – всё жжёт. Думаю, как же так? Это мы, получается, свои же бросили. Потом понимаю, что спасать-то уже там некого.
Он поднял глаза на Дениса – в них была та самая тупая, затравленная боль, которую старательно прячут от людей.
– Всё это время, пока пёрли недуром по просёлку, по нам лупили. Видать, у них в воздухе «птичка» была, следила за нами. Нам бы в рассыпную. Да нельзя. Чёрт его знает, сколько мин вокруг понатыкано. Все сгорим… А потом был ещё один прилёт. Прямо мне в башню.
Он снова замолчал, и это продолжалось почти две минуты. Жигунов снова не стал торопить.
– Я очнулся, наверное, через… А кто его знает, через сколько. Смотрю на Кольку Белова, наводчика. Сразу стало ясно: «груз 200». Гляжу на мехвода Серёгу Зайцева. У того тяжёлая контузия, вроде живой, но в себя никак не придёт. Сам сижу, голова чугунная, гудит всё. Крепко нам досталось. Понимаю, что двигаться дальше не можем, надо выбираться. Я из коробочки вылез, потом Серёгу вытащил.
Он замолчал.
– Отволок его к лесополосе. Только потом осмотрелся. Никого вокруг: мои, видать, решили, что мне каюк, и дальше отправились. Ну правильно: сам же приказал не останавливаться. Я тогда очухался немного и кинулся обратно к коробочке, благо, она не сгорела. Врубил рацию – уточнить, где моя рота. Оказалось, они ещё до места не дошли. Немного совсем, с километр. Приказал развернуться и двигать обратно. Только не тем же путём, каким туда шли, чтобы не нарваться опять. Они мне: «А как же ты, командир?!» «Справлюсь», – ответил я. Связался потом со штабом, объяснил всё и попросил эвакуацию прислать. Думал, всё просто: примчатся, заберут и сразу Серёгу в госпиталь, меня – в часть. А вот ничего подобного!..
Опять пауза.
– Вляпались мы с Серёгой. По-крупному. На нас вражеская ДРГ наткнулась. Не знаю, чего они там вынюхивали. Да и неважно. Короче говоря, Серёга Зайцев «груз 200», а мне пуля в руку. От боли отключился. И видать, не стали они меня добивать, решили, что готов. Очухался на больничной койке. Подлатали, а потом явились архаровцы из военного СК. Обвинили в том, что я неправильно командовал своим подразделением. Формально это называется «неправильные действия командира, приведшие к гибели личного состава». Меня, прикинь?
Он с силой ударил здоровой рукой по матрасу – глухо, бессильно.
– Я их спрашиваю: «А с чего вдруг вы решили, что я чего-то неправильно сделал? Наоборот же – отдал приказ возвращаться. Это надо с того спросить, кто целую роту отправил на передок, не подумав о том, что нас там накроет. Сейчас вообще вся заваруха в небо переместилась. Наши «коробочки» уже никому не нужны. Но им же крайнего надо было найти. Потому как помимо тех коробочек, которых накрыло во время марша, я это уже потом узнал, ещё две полыхнули на поле. Ну нет, им же крайней был нужен. Сказали, мол, командир за всё отвечает. А вы выбрали неправильный маршрут. Не предусмотрели возможность нападения. Мол, надо было лучше маневрировать. А я им – какой там маневр? Туман, видимость – ноль, мы на минном поле практически. Даже договорить не дали. Упекли сюда.
Денис слушал и понимал, что эта история – не редкая. В госпитале он видел таких, как Ткаченко. Они лежали на койках, смотрели в потолок и не говорили ни слова. Их нельзя было расспрашивать – закрывались. Но этот рассказывал сам. Может быть, потому что Денис был хирургом, а к врачам отношение доверительное, – они пациента всяким видят, и лучшие из них готовы выслушать. А может быть, потому что устал носить это в себе, и камера стала тем местом, где можно было наконец выплеснуть скопившуюся в душе горечь.
– Ладно, Док, хватит уже обо мне. Трещу, как сорока. Ты мне лучше вот что скажи: тебя-то сюда за что упекли? Прирезал кого-нибудь на операции?
Денис помолчал. Рассказывать всю историю – про Рубцову, про стакан с карандашами, про самоволку, про Богдана, про папку Багрицкого – не хотелось. Но что-то поведать соседу было нужно – из вежливости, из человеческого приличия. И ещё потому, что Ткаченко только что открылся ему, и молчать в ответ оказалось бы нечестно.
– Самовольное оставление части, – сказал Денис коротко. – Я уехал к сыну, который лежал в реанимации с инфарктом. Начальница не дала отпуск. Я уехал сам.
Ткаченко присвистнул.
– Это ты, конечно, дал. И что теперь тебе светит?
– Суд решит, – сказал Денис. – Адвокат приходил. Говорит, есть смягчающие обстоятельства. Хорошая характеристика с места службы, государственные награды, послужной список у меня, в общем-то, неплохой. Ну всё-таки пятёрку впаять могут.
– Ну, пятёрка – это ещё ерунда, – сказал Ткаченко. – Постой, Док. Я что-то не пойму. Ты вроде говорил… у тебя сыну сколько лет? Ты же вроде не старый сам-то.
– Семнадцать.
– Да ладно заливать. В семнадцать лет у пацана инфаркт? – в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то живое, не затравленное.
– У него до этого была сложная операция на открытом сердце. Чудом спасли.
– Прости, Док. Я не знал. А моему Арсению недавно восемнадцать стукнуло. Он с матерью сейчас, в Рязани. Думает, что батя его за ленточкой сражается с нацистами. Я им не говорил, что здесь оказался. Не хочу, чтобы знали, – он провёл ладонью по лицу, как будто хотел разгладить морщины.
– Слушай, Док, а ты в каком госпитале служил? Ну, то есть служишь.
Денис назвал номер.
– Третий год там? – уточнил Ткаченко.
– Третий.
– А ведь я знаю это место. Многие из наших там побывали. Не я, Бог миловал, а вот сослуживцы – да. Одного помню, Щербакова, ему ногу спасли. Когда из эваковзвода санитары прибыли, увидели и рукой махнули, мол, тут только ампутировать. А ваши там взяли и вылечили. Я тебе больше скажу: лейтёха через полгода в строй вернулся. Говорил, врачи у вас там – золото. Или вот ещё пример был. У мехвода Кравченко осколок из печёнки вытащили. Тоже жив-здоров, комиссовали его, домой вернулся, работает.
Денис улыбнулся. Приятно было слышать, что старания коллектива госпиталя не прошли даром, что люди живы и помнят тех, кто им помог. Но Ткаченко, кажется, вёл разговор куда-то дальше.