Роман "Хочу его... Забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 12. Глава 106
Они встретились у входа в кинотеатр без пяти семь. Лебедев пришёл первым – Ангелина заметила его ещё из такси: стоял внутри у колонны, переминался с ноги на ногу, в руке держал два стаканчика кофе. На нём был тёмно-синий свитер с высоким воротом – не халат, не медицинский костюм, в которых она привыкла его видеть каждый день, а обычная цивильная одежда, и от этого он казался почти чужим, но приятно чужим. Она на секунду задержалась у стеклянных дверей, разглядывая его. Лебедев бросил взгляд на часы, потом поднял голову и увидел её.
– Добрый вечер, Ангелина Павловна, – кивнул он с лёгкой полуулыбкой. – Вы замечательно выглядите.
– Добрый вечер. Валерий Алексеевич. Спасибо за комплимент.
– Я взял вам капучино. Вы же его пьёте?
– Пью, – она подошла ближе, приняла стаканчик, пальцы их на секунду соприкоснулись. Ангелина не отдёрнула руку. Он – тоже – Откуда вы знаете?
– Наблюдательный, – ответил он её же фразой из прошлого разговора. – Это часть моей профессии. И кстати, мы же в прошлый раз с вами договорились, что будем пить хороший кофе, а не бурду из нашего автомата в ординаторской.
Она засмеялась – тем самым звенящим смехом, который обычно включала на свиданиях. Но сейчас, как ни странно, смех получился искренним, чего Вишневская даже сама от себя не ожидала. Ей казалось, она будет играть привычную роль женщины, которая вышла на охоту. Но тут вдруг почувствовала, что сегодня ей почему-то этим заниматься лень.
В кино выбрали мелодраму – не хотелось ни военного, ни трагического, чтобы не напоминать о работе. Про любовь, но не слишком сладкую, с нормальным финалом. Оба врача не любили художественные фильмы про своих коллег. Чаще всего там врачей показывали или конченым жульём, или глупцами. Все хорошие фильмы про них от чего-то остались либо в далёком советском прошлом, либо их перестали привозить из-за границы. Да и там уровень кинематографа в последние годы значительно снизился.
Так что мелодрама про архитектора и учительницу музыки подошла идеально. Коллеги сидели в третьем ряду, потому что нормальные места уже разобрали, пили кофе в темноте и почти не разговаривали – просто наблюдали за происходящим на экране. Это молчание было удивительно комфортным. Ангелина заметила, что не тянется к Лебедеву, не пытается случайно коснуться плечом, не поправляет волосы каждые пять минут. То есть не пытается использовать ни одну из своих женских уловок, на которые так ведутся мужчины.
После кино пошли гулять по набережной. Июнь в этом городе выдался тёплым – на удивление, даже ветер не кусался, и дожди не надоедали так часто, как как всегда. Фонари отражались в тёмной воде, где-то вдалеке играла музыка, пахло свежей выпечкой.
– Валерий Алексеевич, – сказала Ангелина, когда они остановились у парапета, – а вы вообще верите в любовь с первого взгляда?
Лебедев такого вопроса не ожидал и по-настоящему задумался.
– Вы знаете, Ангелина Павловна, когда-то верил, – сказал он наконец. – В юности. А теперь думаю, что любовь – это не случайный взгляд, а осознанный выбор. Каждое утро выбирать одного и того же человека. Даже когда он с утра выглядит не так, как на глянцевой обложке. Или ходит по квартире с заложенным из-за простуды носом и чихает каждые полчаса.
– Постойте-ка, – Ангелина повернулась к нему. – Но как же романтика?
– Романтика – это всего лишь антураж, – Лебедев снял очки, протёр их и снова надел. – Но он крайне необходим. Представьте себе новогоднюю ёлку, которую только что купили и принесли домой: стоит зелёная, в общем-то даже симпатичная, но только игрушки, конфетти, гирлянды и всё остальное делают её по-настоящему нарядной, праздничной. Так и в отношениях. Если не будет романтики, а останутся одни насущные дела, то исчезнет ощущение праздника. И выбор, тот самый, о котором я только что сказал, с каждым днём делать станет всё труднее и труднее.
– Вы философ, Валерий Алексеевич, – усмехнулась Ангелина.
– Кстати, а у меня была идея поступить на философский факультет МГУ. Слава Богу, что я этого не сделал и стал хирургом. – поправил он. – Что же касаемо рассуждения о жизни, то часто вижу, как люди умирают на столе. Тут поневоле задумаешься о смысле бытия. Знаете, о чём они чаще всего жалеют в последние секунды перед наркозом? Когда ещё в сознании, но уже понимают, что, может, глаза уже не откроют никогда?
– О чём?
– О том, что не сказали. Не позвонили, не обняли и не выбрали. Никто не жалеет, что мало работал. Жалеют, что мало любил. Потому самое сложное в моей работе – это даже не столько попытаться восстановить человека в его прежнем состоянии, когда он был здоровым. Самое трудное – смотреть в глаза человеку, который понимает, что времени на этом свете у него, возможно, больше не осталось.
Ангелина молчала. Ей вдруг стало неуютно – не от него, от себя. От того, что слова Лебедева попали куда-то глубоко, туда, где она прятала то, о чём никому не говорила.
– Скажите, Валерий, – тихо произнесла она. – Вы о чём-нибудь жалеете?
Лебедев посмотрел на неё. Без очков взгляд был открытым, почти беззащитным.
– Что слишком долго боялся, – сказал он. – Выбирал безопасность вместо риска. Думал, будто время ещё есть. А его, оказывается, не так много, как кажется. И ещё я слишком много времени потратил на то, чтобы прыгнуть выше головы.
– Это как, простите?
Валерий усмехнулся.
– Вы не поверите, но ещё пару лет назад я мечтал стать заведующим отделением неотложной помощи вместо доктора Печерской и был готов практически на любые ухищрения, чтобы добиться желаемого.
– Ну ведь вы же стали заместителем заведующего?
– Стал, но совершенно иначе, чем предполагал. То, чего я так сильно хотел, мне не давалось. А когда бросил биться головой об стену и просто начал хорошо работать, то удача мне улыбнулась.
Они пошли дальше. Разговор свернул на работу, на пациентов, на смешные случаи – как однажды к ним привезли мужчину, который проглотил в гостинице маленькую одноразовую зубную щётку, пытаясь почистить корень языка; или как бабушка с деменцией каждый день требовала «тот самый укольчик, который давали вчера», хотя вчера ей ничего не кололи.
Лебедев рассказывал смешно, с интонациями, с паузами, и Ангелина поймала себя на том, что смотрит на него не как на объект для соблазнения, а как на умного и интересного собеседника, который ей пришёлся по душе. Но даже несмотря на это, она по инерции попыталась соблазнить Валерия. Использовала часть своих излюбленных приёмов: лёгкое касание плеча, когда он шутил; долгий взгляд из-под ресниц, который обычно плавил мужчин за секунду; кокетливое покусывание нижней губы, когда она слушала.
Но Лебедев или не замечал, или делал вид, что не замечает, и к концу вечера Ангелина с удивлением поняла, что ей это и не нужно. Ей было просто хорошо. Спокойно. Без игры. Впервые за долгое время она не притворялась, и от этого соблазнять расхотелось, а вместо этого – просто провести время рядом с хорошим человеком.
Они остановились у её подъезда. Вишневская жила в многоэтажке, построенной лет десять тому назад. Здание это считалось жильём класса «бизнес» (до следующего, «премиум», денег не хватило). То есть тут был и подземный паркинг, и даже консьерж, и на задней части огороженная игровая площадка для детей жильцов.
– Спасибо за вечер, – сказала доктор. – Правда. Я давно так не отдыхала.
– Мне тоже было хорошо, – Лебедев взял её руку – осторожно, как будто она была из фарфора – и поцеловал. Не губы, не щёку, а тыльную сторону ладони. Так целуют не любовниц, не случайных спутниц, а тех, кого уважают. Или просто боятся спугнуть неловким и потому неприятным прикосновением.
– Спокойной ночи, Ангелина Павловна.
– Спокойной ночи, Валерий Алексеевич.
Она поднялась на свой третий этаж, зашла в квартиру, прислонилась спиной к двери. Сердце стучало быстрее обычного. Но не от того восторга, который она знала по прошлым романам. Иначе. Глубже. И от этого становилось страшно. Вишневская не хотела ни в кого влюбляться по-настоящему. Ей нравилось флиртовать. Она обожала момент ухаживания или, как его называют, конфетно-букетный период. В серьёзные отношения вступать не собиралась, – слишком много сил и нервов отнял недавно завершившийся брак.
Она скинула пальто, прошла на кухню, включила чайник. Села за стол и уставилась в окно. Вечер прошёл замечательно, именно так, как она хотела. Без напрягов и навязчивости. Ангелина усмехнулась. Ещё пару месяцев назад, когда она чувствовала себя одинокой охотницей, они бы уже ехали или домой к новому знакомому, или в номер гостиницы. К себе она никого не приглашала. То была бы бурная страстная ночь, после которой не стали бы перезванивать друг другу. Или она по привычке бы заблокировала номер случайного любовника (ещё она их называла «одноразовыми»), следуя принципу «Мавр сделал своё дело, мавр может уходить».
Ну, сегодня ничего такого не случилось. Они провели с Лебедевым приятный интеллигентный вечер и расстались по-прежнему добрыми знакомыми и коллегами. А чтобы больше не думать о нём, чтобы означало бы сильнее увлечься, Вишневская переключила мысли на предстоящий разговор с доктором Звягинцевым.
Их встреча назначена на завтра в семь часов вечера. Там, в кафе «Старый город», он расскажет всё. Она уже догадывалась – высокооплачиваемая медицинская работа, не совсем законная, направленная на спасение жизней. Трансплантация. Неофициальная. Чёрная. Ангелина закрыла глаза, и память, как старая заедающая видеокассета, включила самое главное – то, что привело её к этому порогу. То, что сломало веру в правила и заставило поверить в другое.
Пять лет назад. Областная больница, отделение реанимации. В тот вечер терапевта Вишневскую вызвали туда на консультацию. Поступил молодой парень, девятнадцать лет, мотоциклист. Врезался в столб на скорости, шлем не спас – открытая черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью. Врачи уже констатировали смерть мозга. Тело дышало – аппарат ИВЛ делал это за него, – но личности уже не было, только физическая оболочка.
Ангелина Павловна вошла в палату и увидела его. Красивый мальчишка с отлично развитой мускулатурой, высокий, с длинными ресницами. Студент-первокурсник. На запястье – дорогой кожаный браслет, видимо чей-то подарок. Может, даже поклонницы: Вишневская подумала, что этот красавчик, наверное, покорил много девичьих сердец. Его мать сидела у изголовья, держала сына за руку и тихо плакала.
Эта сцена заставила сердце терапевта сжаться. Она никогда не испытывала счастья материнства, но могла себе представить, что чувствует женщина, которая видит, как грудь её сына вздымается, слышит, как бьётся его сердце. Но при этом врачи говорят, что он мёртв. После консультации Ангелина Павловна постаралась вернуться к себе и забыть о том случае. Он был слишком тяжёлым, чтобы его помнить.
Но уже на следующий день ей позвонили из кардиологии. Там лежала девушка, тоже девятнадцать лет. Дилатационная кардиомиопатия – сердце растянуто, как старый мешок, качать кровь почти не может. Она лежала в очереди на трансплантацию уже восемь месяцев. Столько длился период надежды и отчаяния. Её мать, измождённая женщина, которая выглядела на шестьдесят, хотя ей было сорок два, каждый день приходила к двери реанимации и спрашивала: «Ну как? Ничего не изменилось?»
У парня сердце было идеальное. Молодое, сильное, здоровое. Когда сопоставили параметры, то оказалось, что для той девушки она подходит просто идеально, лучше даже быть не может. Ангелина тогда подумала: «Вот он, шанс спасти пациентку. Парню всё равно уже ничем не помочь. Но его сердце может дать девушке шанс на выживание и хорошую долгую жизнь. Она умрёт, если ей не сделают пересадку в ближайшие две недели».
Ангелина Павловна пошла к заведующей отделением реанимации и предложила свои услуги переговорщика. Та согласилась, поскольку самой заниматься этим не хотелось. Получив одобрение, Вишневская отправилась к матери парня. Но прежде провела в ординаторской пару часов, собираясь с духом, подбирая правильные слова. Лишь после этого отважилась на беседу.
– Послушайте меня, – сказала доктор. – Ваш сын скончался. Получены неопровержимые диагностические данные, доказывающие смерть мозга. К сожалению, восстановить этот орган невозможно. Наша медицина, да и вообще любая в мире ещё не дошла до такого. Но анализы показали, что у вашего мальчика прекрасное, крепкое, здоровое сердце. Оно может спасти девушку, его ровесницу. Она лежит сейчас в кардиологии и медленно умирает. Ей осталось жить меньше двух недель. Если бы вы только согласились на то, чтобы мы изъяли сердце у вашего сына и пересадили ей, то пациентка получила бы второй шанс.
Мать посмотрела на неё. В глазах была не боль – ледяная пустота.
– Вы предлагаете мне разрешить забрать сердце моего сына, пока он ещё дышит? И пока оно само бьётся?
– Он не дышит сам, – мягко сказала Ангелина. – За его лёгкие работает аппарат ИВЛ. Сердце также поддерживается искусственно. Вашего сына уже нет. Осталось только тело.
Мать встала. Ангелина тоже поднялась, хотела взять её за руку, но женщина отдёрнула ладонь.
– Нет, – сказала она. – Никогда. Он будет похоронен целиком. Я не позволю его превратить в тушу для потрошения.
– Поймите, это сердце необходимо той девятнадцатилетней девочке, у которой вся жизнь впереди. У неё мать приходит сюда каждый день, и она сойдёт с ума от горя, если её дочка скончается.
– Я тоже схожу с ума, – жёстко ответила мать. – Мой сын умирает. И я не позволю резать его, как свинью.
Она ушла. Ангелина осталась стоять в коридоре. Через сутки парня отключили от аппаратов. Он умер. Сердце остановилось. А через две недели навсегда ушла девушка из кардиологии. Не дождалась. Не хватило времени. Её мать – та самая седая женщина – после похорон пришла в больницу, нашла заведующего кардиологией и спросила печально: «Вы сделали всё, что могли?» В ответ услышала «Да».
После похорон девушки доктор Вишневская не спала три ночи. Сидела на кухне, смотрела на стену, перебирала в голове тот разговор с матерью парня. И думала: а что, если бы она не спросила? Что, если бы просто взяла и сделала? Сердце пересадили бы – и девушка жила бы дальше. Смеялась, влюблялась, родила бы детей. А мать парня никогда бы не узнала – ну или узнала бы, но что ей оставалось бы делать? Плакать по сыну, который всё равно умер? Или радоваться, что его сердце бьётся в другой груди? Думать о том, что она могла подать в суд, и тогда Вишневскую как зачинщика, изгнали бы из профессии, не хотелось. Как и о том, что вместе с ней наверняка бы на скамье подсудимых оказались все члены хирургической бригады.
Ангелина Павловна тогда поняла одну вещь, которая перевернула всё её представление о медицине. Закон – это не всегда справедливость. Согласие – это не всегда правильно. Иногда люди совершают ужасные ошибки, руководствуясь горем и страхом. Иногда нужно брать ответственность на себя. Иногда нужно спасать, даже если для этого придётся нарушить правила.
В тот раз она не стала нарушителем закона. Она превратилась в человека, не верящего больше в его букву, и чья вера обратилась на жизнь, как высшую ценность. Тогда Вишневская твёрдо решила для себя, что если для спасения чьей-либо жизни нужно пожертвовать правилами, нормами, уставами и прочей бумажной чепухой, она это сделает.
Вспомнила тот день, когда стояла у окна реанимации и смотрела, как отключают аппараты. Парня звали Андрей. Она узнала его имя только после смерти – до этого он был просто «пациент» и «потенциальный донор». У него были длинные ресницы и кулон в виде гитары. Он играл в школьной рок-группе, хотел поступить в музыкальное училище, но отец настоял на экономическом. Парень влюбился в девочку из параллельного класса, писал ей стихи, но не показывал. Всё это Ангелина узнала от его матери, когда та сидела на скамейке в коридоре, убитая горем, и говорила, говорила, говорила, будто её сын умирал второй раз, и она пыталась оживить его словами.
А пациентку, которая так и не дождалась донорского сердца, звали Катя. Она была старшей дочерью в семье, после неё остались две младшие сестры, восемь и одиннадцать лет. Девушка вела блог про вязание крючком, у неё было три тысячи подписчиков. Она мечтала открыть свою мастерскую и называла её «Катины косички». Катя умерла в реанимации на рассвете, за три дня до того, как должно было прийти сердце от другого донора – не Андрея, другого, найденного в соседней области.
Тогда, решив, что можно наплевать на законы, если надо кого-то спасти, Вишневская сначала подумает, что сходит с ума. Настолько странной ей казалась эта новая этика – спасения жизни любой ценой. Но потом пришла к другому выводу: законы пишут люди, а жизнь даётся Богом. И не перед ними, а перед Ним ты будешь отвечать за то, что, махнув рукой на бюрократические процедуры, вытащил кого-то с того света. Вот что важнее всего.
Доктор Вишневская никому не рассказывала ту историю. Ни мужу – тогда он ещё не был бывшим, но уже отдалялся. Ни коллегам – боялась, что не поймут. Ни даже психологу, которого оплатила больница после того случая (сходила три раза и бросила, потому что психолог смотрела на неё глазами, полными ужаса, когда Ангелина рассказала про свою новую этику).
Но теперь Звягинцев предлагал ей шанс действовать так, как она считала нужным. Без оглядки на согласие, на бумажки, на бюрократию. Просто брать и спасать. И плевать, что это незаконно. Закон убил Катю и позволил матери Андрея похоронить сына целиком – но что ей это дало? Сына не вернула, а чужой дочери не помогла. Две смерти вместо одной.
Ангелина верила, что Звягинцев предлагает ей не преступление, а освобождение от страха, бездушных правил и бесполезной волокиты. Она знала, что это опасно, и можно попасть в тюрьму. Но Катя уже была в могиле. Андрей – тоже. А сколько ещё Кать и Андреев умрут, пока чиновники будут переписываться, а родственники будут принимать решения, продиктованные горем и невежеством?
Доктор Вишневская не чувствовала себя потенциальной преступницей, а спасительницей, которой дают другие инструменты, секретные. Она достала телефон, открыла диалог со Звягинцевым и спросила: «Ваше предложение ещё в силе?» «Разумеется». «Тогда до встречи завтра в 19:00». Ответ пришёл почти мгновенно: «Я знал, что вы согласитесь. До встречи, Ангелина Павловна».
Она выключила свет, легла в постель. Перед глазами стояли два лица – Андрей с длинными ресницами и Катя с косичками. Они смотрели на неё с немым вопросом: «Почему ты не сделала больше?» Завтра начнёт делать больше. Даже если для этого придётся переступить черту.
Ангелина Павловна вскоре уснула, и ей снился Лебедев. Он стоял в операционной, держал в руках скальпель, и на столе лежал пациент. Вишневская подошла ближе и узнала его – это был Андрей. Он был жив, – все показатели на мониторах это доказывали. А рядом стояла Катя – живая, смеющаяся, с вязаным шарфом на шее. Валерий Алексеевич посмотрел на Вишневскую и сказал: «Посмотрите, как замечательно у нас получилось. И Андрей будет исцелён. А Катю мы уже вылечили».
Она проснулась в шесть утра с твёрдым ощущением, что этот сон – знак, и она идёт по верному пути. Даже если этот путь ведёт через тьму.