«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 64
Ровно в пять часов утра в дверь номера негромко постучали.
– Войдите, – отозвался Пётр Алексеевич. К этому времени он уже давно не спал. Одетый сидел на стуле, придвинув его к окну, и смотрел на серое, морозное, предрассветное небо, постепенно проступавшее сквозь ночную мглу. На столике рядом с ним лежало запечатанное письмо.
– Доброе утро, Пётр Алексеевич, – приветствовал его вошедший в комнату Ветлугин.
– Да какое уж оно доброе, – печально отозвался Васнецов. – Хотя простите мою невежливость, господин титулярный советник, и вам доброе. Поднялся, подошёл к Ветлугину, пожал ему руку. Затем взял письмо и протянул:
– Алексей Николаевич, у меня к вам будет нижайшая просьба. Будьте так добры, отправьте это письмо моей сестре в Санкт-Петербург.
– Вы написали завещание? – удивился Ветлугин.
– Это не совсем завещание, – замялся Пётр Алексеевич. – Скорее, это просто…
– Вы хотите, чтобы я его отправил немедленно?
– Нет-нет. Я про хочу, чтобы вы подержали его пока у себя. На тот случай, если мне сегодня не суждено будет вернуться, тогда вы его, пожалуйста, отправьте. Если же всё обойдётся, то я сам распоряжусь, что с ним делать дальше.
– Хорошо, я выполню вашу просьбу, – и он убрал письмо во внутренний карман. – Что ж, Пётр Алексеевич, нам пора. Лошади готовы, ждут внизу.
– Да-да, конечно, я сейчас оденусь, – ответил Васнецов, и Ветлугин только теперь заметил, насколько его визави бледен. А ещё, когда набрасывал на плечи шубу, у него заметно дрожали пальцы. «С такой-то неприятной нервозностью как бы беды не случилось, – подумал титулярный советник. – Может быть, ему для храбрости стоит выпить вина? Хотя вряд ли, судя по красным глазам, Пётр Алексеевич промучился всю ночь без сна, и если выпьет, то его будет клонить в сон, что тоже нехорошо».
Когда Васнецов уже стоял одетый, Ветлугин, одолеваемый желанием поддержать доброго знакомого, подошёл к нему поближе и сказал:
– Пётр Алексеевич, я вас убедительно прошу взять себя в руки. Вы слишком сильно волнуетесь, это может сказаться на качестве стрельбы. Вам ни в коем случае нельзя промахиваться.
Собеседник кисло улыбнулся.
– Простите, это как-то происходит само собой.
– С вами ничего не случится, – сказал титулярный советник с большей уверенностью, чем испытывал на самом деле. – Лев Константинович опасный человек, спору нет, но и вы не в первый раз в жизни будете держать оружие в руках. Вам же приходилось охотиться?
– Да, иногда случалось.
– Ну вот и представьте, что вы целитесь не в человека, а скажем, в волка. И от вашего выстрела зависит, кто из вас будет жить.
– Я, разумеется, постараюсь последовать вашему совету, Алексей Николаевич, – Васнецов слегка покачал головой. – Но ведь и вам прекрасно известно, что на дуэли многое решает случай. Не то чтобы я имел в этом опыт. Но одному Господу Богу известно, как всё повернётся. Порой важна человеческая выдержка, а иногда побеждает тот, у кого совести меньше и крепче рука.
– Давайте не будем рассуждать на эту тему, а просто поедем, – сказал Ветлугин, первым выходя из номера.
Пётр Алексеевич взял перчатки и направился следом за ним. Они вышли в ещё сонный гостиничный коридор. За окнами занимался холодный июньский рассвет, и новый день начинался так же спокойно и равнодушно, как тысячи других дней до него. Мужчины спустились по парадной лестнице, вышли на улицу и сели в карету, запряжённую тройкой лошадей. Кучер взмахнул плетью, звонко щёлкнул в морозном воздухе и крикнул:
– Н-но, пошли, милыя!
Путь до Марьиной пустоши оказался недолгим. Возница оказался человеком опытным и доставил их в нужное место, ни разу ни у кого не спросив дорогу. Когда пассажиры вышли из кареты, то Ветлугин подошёл к нему и сказал:
– Мы здесь пробудем недолго. Оставайся ждать. За это доплачу. Насчёт этого можешь не сомневаться.
– Как прикажете, барин, – прозвучало в ответ.
Ветлугин и Васнецов прошли около ста шагов и оказались на небольшой заснеженной поляне, которая виднелась в берёзовой роще. Отыскать это место оказалось нетрудно. Там уже чернели три фигуры: одна принадлежала князю Барятинскому, вторая – штабс-капитану Бушмарину, а третья –низенькому пухлому человечку с круглыми очками и саквояжем в руках. Вскоре выяснилось, что это доктор Иван Генрихович Шмидт.
– Господа дуэлянты, – обратился к ним Ветлугин. – Я ещё раз прошу вас постараться найти путь для примирения. Простите друг другу свои обиды и давайте разойдёмся миром.
– Ни за что, – резко ответил Лев Константинович.
– Никогда, – сказал Пётр Алексеевич.
Услышав это, штабс-капитан Бушмарин ехидно усмехнулся в свои гусарские усы. Затем он положил на снег большой свёрток, который держал под мышкой, развернул рогожу. Под ней обнаружился ящик из лакированного ореха. Евстафий Иннокентьевич с видимым удовольствием раскрыл его. Внутри обнаружились пистолеты. Он поднял ящик на руках и повернулся к дуэлянтам.
– Прошу вас, господа, выбирать оружие. Обращаю ваше внимание, что оно заряжено. Не желаете ли в этом убедиться, господин Васнецов? – в голосе отставного офицера снова прозвучала ирония. Пётр Алексеевич решил не придавать этому значения. Не хватало ещё, чтобы и этот человек пожелал с ним устроить перестрелку.
– Не желаю, – ответил он и взял тот пистолет, который был ближе.
В это время Ветлугин прошёл на середину поляны, потоптался в одном месте, утрамбовывая снег, и воткнул туда свою трость. Дуэлянты, держа пистолеты строго вверх, чтобы пуля не выпала, прошли к этому месту, затем разошлись в разные стороны, каждый на десять шагов. Развернулись. Стало тихо. Сонная утренняя берёзовая роща, словно замерла в нехорошем предчувствии.
Бушмарин поднял руку, с которой предварительно снял перчатку. Когда дуэлянты заняли свои места и замерли, он сделал паузу. Потом резко опустил руку, крикнув:
– Господа, сходитесь! – прозвучало у Бушмарина так, что он командовал не частным поединком на заснеженной поляне, а учениями на плацу.
Оба противника двинулись навстречу друг другу, постепенно опуская пистолеты.
В наступившей тишине особенно отчётливо слышался скрип снега под сапогами. Мороз за ночь сковал наст настолько крепко, что каждый шаг отзывался сухим хрустом, и этот однообразный звук почему-то казался Ветлугину невыносимо громким. Он стоял неподвижно, не сводя глаз с двух фигур, медленно сближавшихся на белом поле, и чувствовал то тяжёлое, мучительное напряжение, которое испытывает человек, заранее предвидящий несчастье и вместе с тем не имеющий возможности его предотвратить.
Пётр Алексеевич шёл спокойно, почти неторопливо, держа пистолет чуть приподнятым. Со стороны могло показаться, что он вовсе не думает о выстреле и мысли его заняты чем-то совершенно иным. Лицо Васенцова, бледное после бессонной ночи, сохраняло выражение удивительного внутреннего спокойствия; в нём не было ни злобы, ни волнения, ни даже той лихорадочной сосредоточенности, которая обыкновенно овладевает человеком за мгновения до смертельной опасности.
Лев Константинович, напротив, сделал лишь несколько шагов и тотчас начал опускать руку с пистолетом, прицеливаясь. Движение это было совершенно законным и не нарушало ни одного из заранее согласованных условий, однако Ветлугин невольно напрягся. Ему показалось, что князь торопится закончить дело, словно опасается, что ещё через несколько секунд может передумать или утратить решимость. Впоследствии он не раз вспоминал именно это впечатление, хотя и не мог бы объяснить, отчего оно возникло.
Пётр Алексеевич продолжал идти. Расстояние между противниками сократилось уже почти наполовину. В это мгновение Лев Константинович остановился, быстро опустил пистолет и, на мгновение прицелившись, нажал на спуск. Выстрел грянул неожиданно и резко. Звук его раскатился над поляной и долго метался между стволами берёз. Несколько воронов, сидевших на ветках, с тревожным, глубоким, гортанным карканьем поднялись в воздух, лошади у кареты испуганно вскинули головы.
Первое мгновение никто не понял, попала ли пуля в цель. Даже сам Пётр Алексеевич как будто не сразу осознал случившееся. Он сделал ещё шаг, затем другой, после чего вдруг остановился и с выражением искреннего удивления посмотрел вниз, на свою шубу, где немного ниже левого плеча струился дымок. Пистолет медленно выскользнул из его пальцев и упал в снег.
Он хотел удержаться на ногах, даже попытался сделать ещё одно движение вперёд, однако силы уже оставляли его. Лицо Петра Алексеевича внезапно побледнело ещё сильнее, губы дрогнули, и через мгновение он тяжело опустился на колени, а затем повалился набок.
– Пётр Алексеевич! – вскрикнул Ветлугин и бросился к нему.
Он оказался рядом через несколько секунд, распахнул шубу и сразу понял, насколько серьёзна рана. Пуля вошла в грудь. Кровь выступала при каждом вдохе, окрашивая ткань. Васнецов ещё был в сознании, но дышал уже с трудом; в груди его слышался какой-то тяжёлый, клокочущий звук, заставивший Алексея Николаевича похолодеть сильнее, чем от утреннего мороза.
Тем временем Лев Константинович продолжал стоять на прежнем месте с пистолетом в руке (только опустил его стволом в землю) и смотрел на раненого с выражением странной неподвижности, будто сам ещё не вполне верил в то, что произошло. Лицо его сохраняло обычное спокойствие, однако внимательный наблюдатель, вероятно, заметил бы в нём ту внутреннюю скованность, которая приходит к человеку после поступка, последствия которого уже невозможно изменить.
– Дуэль окончена, господа! – произнёс наконец Бушмарин, нарушая затянувшееся молчание. Слова эти прозвучали сухо и официально, словно речь шла о завершении какого-нибудь служебного формуляра.
Ветлугин призвал:
– Доктор! Ну что же вы там стоите? Бегите скорее сюда!
Иван Генрихович, словно очнувшись от сна, спохватился и поспешил к раненому. Он упал перед ним на колени прямо в снег, раздвинул шубу, затем распахнул телогрею, рубашку. Рана оказалась страшной. Доктор достал из саквояжа бинт, быстро сложил его в несколько слоёв и приложил к ней. Так он пытался остановить кровь, хотя прекрасно понимал бесполезность своих усилий. Достаточно было одного профессионального взгляда, чтобы исчезли последние надежды.
– Ну что там, Иван Генрихович? Не молчите же, говорите скорее, – потребовал титулярный советник.
Доктор поднял на него глаза и едва заметно отрицательно покачал головой. Пётр Алексеевич открыл глаза и с трудом посмотрел на него.
– Не надо... доктора не надо... Алексей Николаевич… – прошептал он так тихо, что Ветлугину пришлось наклониться почти к самым его губам.
– Молчите, ради Бога, молчите, – проговорил тот. – Мы сейчас отвезём вас в город.
Но Васнецов едва заметно покачал головой. На губах его появилась слабая улыбка – не горькая и не страдальческая, а скорее усталая, словно он наконец убедился в том, что всё должно было окончиться именно так.
– Не успеете... – сказал он после короткой паузы. – Послушайте лучше...
Он тяжело перевёл дыхание и на несколько секунд закрыл глаза, собираясь с силами.
– Анне скажите... чтобы продолжала... Не оставляла этого дела...
Ветлугин молча кивнул.
– Скажу.
– У неё обязательно получится. Она достойна.
Новая волна кашля прервала его слова. На губах выступила красная пена. И вдруг, словно вспомнив о чём-то особенно важном, он с неожиданным усилием произнёс.
– Письмо... сестре... Передайте обязательно...
– Клянусь вам.
Лицо умирающего заметно смягчилось. Несколько мгновений он ещё смотрел на Ветлугина, затем взгляд его начал медленно тускнеть, а черты лица приобрели то особенное спокойствие, которое появляется у человека уже на самой границе между жизнью и смертью. Через минуту всё было кончено.
Над заснеженной окраиной поднималось зимнее солнце. Его холодный свет ложился на белое поле, на неподвижное тело Васнецова, на стоявших вокруг в тяжёлом молчании людей, и на кровавое пятно, которое всё шире расползалось по снегу, нарушая его безупречную утреннюю чистоту.