«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 63
Весь следующий день прошёл в переговорах между секундантами. С раннего утра Ветлугин, принявший на себя обязанности секунданта Петра Алексеевича, отправился к Льву Константиновичу для окончательного соглашения относительно условий предстоящего поединка. Дело это, по обыкновению, требовало известной обстоятельности и внешнего спокойствия, хотя за этой размеренностью скрывалось напряжение, которое испытывали все лица, так или иначе причастные к организации опасного события.
Князь принял его в том же гостиничном номере, где они виделись накануне, однако теперь он был не один. У окна, заложив руки за спину, стоял человек. Он был среднего роста, широк в плечах, держался с той особенной прямотой, какая остаётся у людей, долгие годы проведших на армейской службе. На нём был щегольской, хотя уже заметно поношенный сюртук хорошего покроя, шёлковая рубашка ручной работы. Всё в его наружности свидетельствовало о старательном внимании к собственной персоне.
Но прежде всего внимание привлекали усы. Густые, длинные, тщательно ухоженные, они были закручены кверху с такой заботливостью, словно являлись главным украшением своего владельца. Усы эти удивительно напоминали те, что можно было видеть на известных портретах Дениса Давыдова, чьи военные подвиги в Отечественную войну 1812 года ещё были свежи в воспоминаниях многих людей, а его стихи сохраняли живое обаяние в памяти образованного общества.
Волосы незнакомца были слегка завиты и напомажены; у висков уже серебрилась лёгкая седина. Лицо его, тщательно выбритое и необыкновенно гладкое, почти не носило следов возраста, отчего казалось моложе, чем было на самом деле.
Во всей его фигуре чувствовалось нечто нарочитое. Казалось, он долгие годы упорно и с известным тщеславием создавал для себя образ удалого гусарского офицера старой школы. И всё же сквозь эту старательно поддерживаемую внешность проглядывало нечто провинциальное, трудноуловимое, но вполне заметное опытному глазу: словно человек этот всю жизнь мечтал блеснуть в столичном обществе, и хотя на этом поприще не особо преуспел, до сих пор не оставлял надежды однажды покорить его своим остроумием, удалью и безупречно завитыми усами.
– Доброе утро, господин Ветлугин. Позвольте представить вам, – сказал Лев Константинович с лёгкой усмешкой, – моего секунданта, отставного штабс-капитана Евстафия Иннокентьевича Бушмарина. Мы некогда служили с ним в одном гвардейском полку. Человек надёжный, испытанный временем и обстоятельствами. На таких, как он, можно положиться без всяких оговорок.
Бушмарин коротко щёлкнул каблуками, слегка наклонил голову и, не протягивая руки, окинул Ветлугина пристальным взглядом. Взор этот был холоден и внимателен, как будто отставной штабс-капитан привык с первого мгновения определять достоинства и недостатки каждого встречного, чтобы после не менять своей точки зрения. При этом его усы воинственно приподнялись, а сам он с заметным удовлетворением провёл по ним ладонью, поправляя особенно тщательно закрученные кончики.
– Рад знакомству, господин Бушмарин, – спокойно сказал Ветлугин.
– Здравствуйте, – холодно отозвался штабс-капитан. Алексею Николаевичу показалось, что такое отношение вызвано характеристикой, данной ему Барятинским. «Наверняка наговорил обо мне всяких гадостей», – подумал титулярный советник.
– Перейдём к делу, господа, – произнёс Бушмарин голосом человека, привыкшего отдавать распоряжения и не терпеть возражений. – Время дорого. Нам предстоит обсудить ещё немало подробностей. Церемонии же, полагаю, можно оставить для иных случаев.
Переговоры действительно не заняли много времени. Условия были согласованы быстро, даже несколько поспешно. Ветлугину невольно пришло в голову, что Бушмарин заранее знал решение князя во всех подробностях и явился сюда лишь затем, чтобы придать ему надлежащую официальность. Каждый пункт обсуждался недолго и принимался почти без изменений.
Было постановлено стреляться на пистолетах с расстояния десяти шагов. Местом поединка избрали Марьину пустошь, что расположена на юг от города. Место достаточно уединённое, чтобы избежать случайных свидетелей и ненужного внимания полиции. Бушмарин сообщил, что у него имеется пара дуэльных пистолетов превосходной работы, изготовленных тульскими оружейниками, с воронёными стволами и ложами из тщательно отполированного орехового дерева. Когда штабс-капитан вынул оружие из футляра, он сделал это с таким видом, словно представлял собеседникам не просто пару пистолетов, а редчайшую драгоценность.
– Оружие превосходное, – заметил он, бережно проводя пальцами по холодному металлу. – Сам выбирал. Вещь надёжная, испытанная. Осечки не даст, за это я, господа, ручаюсь, – в его голосе слышалась почти отеческая нежность, какую некоторые старые военные питают к оружию, сопровождавшему их в молодые годы. Ветлугину даже подумалось, что Евстафий Иннокентьевич об оружии говорит с куда большим уважением, чем о знакомых ему людях: «Видимо, настоящий служака был. Только непонятно, отчего не построил карьеры с таким служебным прилежанием. Видимо, проштрафился за что-то».
Не будучи слишком хорошо знакомым с оружием, титулярный советник хотел было осмотреть пистолеты подробнее. Однако Бушмарин тотчас же убрал их обратно в деревянный ящик, обтянутый потёртым зелёным сукном, аккуратно закрыл крышку и щёлкнул замком.
– Завтра на рассвете, – сказал он, поднимаясь. – Прошу господ не заставлять себя ожидать. У нас, военных, пунктуальность всегда считалась первой добродетелью. А ещё, вероятно, вам, господин Ветлугин, известна поговорка: «Точность – вежливость королей».
– Хочу заметить, господин Штабс-капитан, что полностью она звучит несколько иначе. «Точность – вежливость королей, но обязанность для их подданных». И сказал это король Людовик XVIII, брат Людовика XVI, казнённого во время революции во Франции.
Бушмарин бросил на Ветлугина острый недовольный взгляд. Мол, как ты смеешь учить меня, мальчишка? Но ничего не сказал, чтобы не стать источником ещё одной дуэли. На этом переговоры завершились. Алексей Николаевич откланялся и покинул гостиницу с тяжёлым чувством на душе. Всё было решено, формальности соблюдены, и теперь оставалось лишь дождаться утра.
***
Тем же вечером Пётр Алексеевич Васнецов сидел один в своём номере и писал письмо сестре, Варваре Алексеевне, в Санкт-Петербург. Комната была погружена в глубокую тишину. За окнами уже давно стемнело; лишь редкий скрип полозьев по мостовой да отдалённые голоса прохожих временами нарушали вечернее безмолвие. А ещё потрескивали дрова в печи, и тикали часы на каминной полке. Было тепло, уютно и хорошо.
Петру Алексеевичу даже стало грустно. Он вдруг подумал, что в его годы многие дворяне уже обзавелись семьями. Радуются своим детишкам, ездят в гости к родителям и друг к другу в имения. А он вот сидит здесь, в «Гранд-отеле» совершенно один и печалится о том, что к настоящему времени не сделал ничего важного в жизни. Ни супругой не обзавёлся, ни детей не завёл, и вообще… Если откровенно признаться, то в чём-то князь Барятинский был прав. Ну кто такой Пётр Васнецов? Приживал в доме своего шурина. Разумеется, он хотел бы избавиться от этого позорного звания. Поэтому даже уехал из Покровского, чтобы постараться выстроить новую жизнь.
Да только вот пока не получалось. К торговому делу талантов у Петра Алексеевича не имелось, равно как и денег, чтобы начать заниматься куплей-продажей чего бы то ни было. Чтобы пойти в чиновники, требовалась протекция. И её у Васнецова также не имелось. Всё это время, находясь в Нижнем Новгороде и разъезжая по губернии, он пытался понять, к какому делу может быть приставлен. Но так и не разобрался даже в том, что ему интересно. Потому слова Льва Константиновича так сильно его обидели, что были, по сути своей правдивы, хотя и грубы.
Свеча на столе догорала. Воск медленно стекал по её боку и тяжёлыми жёлтыми каплями падал на стол, оставляя причудливые следы, похожие на застывшие слёзы. Но Васнецов этого не замечал. Склонившись над листами, он всё писал и писал, выводя неровные, торопливые строки. Иногда на мгновение останавливался, словно подыскивая нужное выражение, затем снова принимался скрипеть пером с прежней поспешностью, точно боялся не успеть сказать нечто важное.
«Милая сестра моя, Варенька!
Ежели читаешь ты сіи строки, то, значитъ, меня уже нѣтъ въ живыхъ. Но прежде всего молю тебя: не плачь и не предавайся чрезвычайной скорби. Всё, что случилося, было слѣдствіемъ моего собственнаго рѣшенія, принятаго сознательно и безъ всякаго принужденія. Я вѣдалъ, на что иду, и посему не имѣю права роптать на судьбу.
Левъ оскорбилъ меня – но не меня единаго. Поступки его коснулися и тебя, и чести всего нашего семейства. Существуютъ обиды, кои человѣкъ можетъ стерпѣть ради собственнаго покоя, но есть и такія, мимо коихъ невозможно пройти, не утративъ уваженія къ самому себѣ. Я не могъ оставить случившееся безъ отвѣта.
Прости меня, Варенька, что я не сумѣлъ уберечь тебя отъ несчастія. Прости, что вовремя не разглядѣлъ истиннаго характера того, кому довѣрилъ твою судьбу. Тяжко мнѣ помышлять о томъ, черезъ что привелося тебѣ пройти. Еще тяжелѣе сознавать, что теперь я, быть можетъ, уже никогда не смогу увидѣть тебя вновь и сказать всё это лично.
Но знай: я горжуся тобою. Горжуся твоею стойкостью, твоимъ мужествомъ и тѣмъ, что ты обрѣла въ себѣ силы оставить человѣка, оказавшагося недостойнымъ ни твоей любви, ни твоего довѣрія. Что бы ни случилося впредь, не возвращайся къ нему. Заклинаю тебя памятью матери нашей – не возвращайся. Лучше перенести временныя лишенія, нежели снова обречь себя на жизнь рядомъ съ тѣмъ, кто не умѣетъ ни уважать, ни любить.
Что же до Анны, то помоги ей, коли обстоятельства дозволятъ. Сія бѣдная дѣвица не заслужила той участи, какую приготовилъ для нея Левъ. Въ положеніи ея слишкомъ мало людей, готовыхъ вступиться за нее, а потому всякая помощь будетъ драгоцѣнна. Всё, что принадлежитъ мнѣ и что останется по смерти моей, завѣщаю употребить на продолженіе борьбы за ея свободу. Передай сіе Ветлугину: я вѣрю ему и убѣжденъ, что онъ не оставитъ начатаго дѣла.
Ежели же Господу угодно будетъ иначе распорядиться судьбами нашими, то утѣшайся мыслію, что всё земное когда-нибудь заканчивается. Богъ дастъ, мы еще свидимся тамъ, гдѣ нѣтъ ни господъ, ни рабовъ, ни обидчиковъ, ни обиженныхъ, гдѣ всякая неправда получаетъ свой судъ и гдѣ человѣческія страданія наконецъ обрѣтаютъ смыслъ.
Прощай, дражайшая моя сестра. Да хранитъ тебя Господь. Твой любящій братъ Петръ».
Он перечитал написанное медленно и внимательно, строку за строкой. В нескольких местах ему показалось, что мысль выражена недостаточно ясно, и он поправил отдельные слова. Затем ещё раз пробежал письмо глазами, словно желая удостовериться, что не забыл ничего важного. Закончив, аккуратно сложил листы, запечатал конверт сургучом, написал адрес и положил на стол возле подсвечника.
Некоторое время Пётр Алексеевич сидел неподвижно. Мысль о том, что письмо может вскоре стать его последним словом к сестре, не вызывала у него страха, но наполняла сердце тяжёлой, тихой грустью. Наконец он поднялся, потушил свечу и лёг. Однако сон не шёл.
Ночь тянулась бесконечно долго. За окнами шумел ветер, где-то вдалеке лаяли собаки, изредка по мостовой скрипели одинокие сани. Пётр Алексеевич ворочался с боку на бок, то закрывая глаза, то снова открывая их в темноту. Мысли его неизменно возвращались к предстоящему поединку. Он вспоминал отдельные эпизоды своей жизни, лица давно умерших людей, разговоры, которым прежде не придавал значения. Иногда ему казалось, что до рассвета ещё целая вечность, а иногда – что утро уже стоит за дверью и ждёт лишь назначенного часа.
Так он и пролежал почти без сна до самого рассвета.