***
***
Сентябрь пришёл в Заозёрск неожиданно — как холодный душ после душного августа. Листья пожелтели за одну ночь, воздух сделался прозрачным и звенящим, а по утрам над городом опускался туман — не тот, липкий и сладковатый, что тянул с болот, а обычный, осенний, пахнущий прелыми листьями и дымом.
Учёба в колледже началась с первой недели сентября. Вера теперь была на втором курсе, Данила на выпускном. Они виделись почти каждый день: на переменах, после пар, иногда по дороге домой. Осенью темнело рано, фонари зажигались раньше, и город погружался в жёлто-серый сумрак, который делал даже знакомые улицы чужими.
Вера старалась не думать об Алексее, не замечать, как Надя снова начала худеть, как она снова смотрит в окно. Синяки на её руках и плечах появлялись с завидной регулярностью, и каждый раз находится объяснение: «упала», «задела», «неудачно повернулась».
Вера не верила, но не знала, что делать.
Родители не замечали проблему. Ирина всё так же работала в администрации, Николай на заводе. По вечерам, когда они были дома, все ужинали, смотрели телевизор и ложились спать. В основном родители жили на даче. Алексей к тому времени уже устроился на работу, нашёл место охранника в частной фирме, работал посменно, иногда пропадал по ночам. Когда его не было, Надя становилась спокойнее, ела нормально, даже улыбалась. Когда он возвращался, сжималась, как пружина, и Вера видела это, но не знала, как помочь.
— Ты бы поговорила с кем-нибудь, — сказала она однажды, оставшись с сестрой наедине.
— С кем? — Надя усмехнулась. — С мамой? Она скажет, что сама виновата. С папой? Он предложит набить Алексею морду, а потом его посадят, и я останусь одна с двумя детьми.
- С двумя?
- Я жду ребёнка.
— Тогда я не про родителей.
— А про кого?
Вера помолчала. Она хотела сказать: «про психолога», «про кризисный центр», «про тех, кто помогает женщинам в такой ситуации». Но слова застревали в горле, потому что Вера знала: Надя не пойдёт.
— Просто будь осторожна, — сказала Вера.
— Хорошо, — ответила Надя.
Первые недели учёбы пролетели как один длинный день.
Вера и Данила встречались после пар, гуляли по городу, иногда заходили в парк, но там уже было холодно, и они быстро шли дальше. Они говорили о колледже, о друзьях, о фильмах, о чём угодно, только не о т ом, что их волновало. Каждый раз, когда Вера пыталась заговорить о бункере, она чувствовала, как тяжелеет язык.
Данила не настаивал, ждал.
Но однажды, в конце сентября, когда они сидели в маленькой кофейне на окраине города, Вера сама начала.
— Он ударил её снова, — сказала она, глядя в чашку с остывшим чаем. — На прошлой неделе. Я видела синяк на спине, когда она переодевалась.
Данила молчал. Вера чувствовала его взгляд: спокойный, внимательный, безжалостный в своей правоте.
— Ты думаешь, я должна что-то сделать? — спросила она.
— Я думаю, ты уже делаешь, — ответил он. — Ты рядом, поддерживаешь ее.
— Этого мало.
— Знаю. — Он взял её за руку. — Но пока она сама не захочет уйти, ты ничего не изменишь, ты можешь только быть рядом.
Вера знала, что он прав, но от этого становилось только хуже.
Октябрь принёс дожди.
Заозёрск утопал в серой воде, стекающей с крыш, в лужах на асфальте, в вечной сырости, которая пробиралась под одежду и заставляла людей ходить быстрее. Надя почти не выходила из дома. Алису она отводила в ясли, забирала, кормила, укладывала спать. Алексей работал.
В те дни, когда он был дома, Вера старалась не попадаться ему на глаза, боялась не сдержаться.
Однажды, в середине октября, Вера зашла на кухню за чаем. Алексей сидел за столом, один, смотрел в стену. Перед ним стояла тарелка с нетронутой едой.
— Не вкусно? — спросила Вера.
Он медленно повернул голову, посмотрел на неё.
— Нет, вкуса нет, совсем.
В конце октября случилось то, чего Вера боялась больше всего.
Она вернулась из колледжа раньше обычного — последняя пара отменилась. В квартире было тихо. Она скинула куртку, прошла на кухню, никого. Потом она подошла к двери Надиной комнаты и толкнула её, не постучав.
Надя сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно. На ней была та же футболка, что утром, но рукав был порван, волосы спутаны, лицо бледное. На скуле красовался свежий синяк, багровый, с желтизной по краям.
— Надя, — позвала Вера.
Сестра не ответила, смотрела в окно.
— Надя!
Та вздрогнула, медленно повернула голову, глаза у неё были открытые, но не видящие.
— Что? — спросила она, голос чужой, пустой.
— Что случилось?
— Ничего, всё хорошо.
— Надя, у тебя синяк на лице. Это не «хорошо».
— Он не хотел. — Надя провела рукой по щеке, поморщилась. — Я сама… я не так сказала.
Вера села рядом. Взяла сестру за руку. Пальцы были ледяными.
— Ты должна расстаться с ним, гони его, — сказала Вера. — Езжай к маме с папой на дачу, не оставайся с ним.
— Не могу, — Надя покачала головой. — Он не отпустит.
— Кто не отпустит? Он? Что значит — не отпустит?
— Мы должны быть рядом, оно считает, что должны быть рядом.
Вера испуганно смотрела на Надю, на её осунувшееся лицо, на пустые глаза, на то, как она сжимает край одеяла побелевшими пальцами.
Она ушла в свою комнату, закрыла дверь и долго сидела на кровати, глядя в стену. Потом достала телефон, набрала Данилу.
— Он ударил её по лицу, — сказала Вера. — Я видела синяк. И еще она говорит, что оно им не даст расстаться. Что за «оно»?
— Я сейчас приеду, — ответил Данила. — Жди.
Он приехал через полчаса. Они сидели на кухне, родители ещё не вернулись с работы, Алексей ушёл в ночную.
— Мне кажется, он её сломал, — сказала она. — Не руками, чем-то другим. Она словно… выключилась. Как будто внутри неё тоже стало пусто.
Данила молчал. Потом сказал:
— Ты помнишь, что говорил Олег? Про бункер.
— Помню.
— А что, если это не просто слова? Что, если Алексей принёс оттуда что-то? Не заразу, не болезнь — а… пустоту. И теперь эта пустота передаётся?
Вера посмотрела на него. Ей хотелось сказать, что это бред, что такое не бывает, что мир устроен проще, но она вспомнила глаза Алексея. Его бормотание на кухне: «Вкуса нет». Свой сон: дверь, тишину, взгляд изнутри.
— Я не знаю, но если это правда, то нам нужно понять, что там, в бункере. И как это остановить.
Данила предложил начать поиски с городской библиотеки, там хранились старые газеты, возможно, писавшие о бункере восемь лет назад. Вера согласилась, но времени не было: экзамены, зачёты, домашние задания. Они откладывали раз за разом.
Кроме того, Вера боялась. Не признавалась себе, но боялась того, что они найдут, и окажется, что мир не такой простой, как ей хотелось верить.
Однако случай всё решил.
В середине ноября Вера осталась после колледжа, нужно было сдать курсовую. Когда она вышла на улицу, уже стемнело. Данила ждал у крыльца, замёрзший, с красным носом.
— Ты чего не ушёл? — спросила Вера.
— Ждал тебя. Пойдём, я тут кое-что узнал.
Они зашли в маленькое кафе на первом этаже жилого дома. Данила заказал чай, подвинул к Вере сложенный листок.
— Я поговорил с тем знакомым из военкомата. Он сказал, что бункер — это не секрет. Восемь лет назад там действительно случилось происшествие. Один солдат сошёл с ума, другой покончил с собой, после этого дверь заварили. Но место до сих пор считается… нехорошим. — Он помолчал. — И ещё он сказал, что в городе есть человек, который знает про бункер больше всех.
— Кто?
— Травница, живёт в частном доме в деревне, где и твои родители. Её называют Вера Павловна.
Вера замерла.
— Вера Павловна? — переспросила она. — Это та, что была у нас на даче летом? Приносила травы для Нади?
— Не знаю. Может быть, твоя мать её знает?
— Знает, конечно, мы можем к ней съездить в выходные. Только надо придумать, что сказать. Не скажешь же: «Здравствуйте, мы тут расследуем мистическую историю с бункером».
— Скажем правду, что наш родственник изменился после службы, а мы хотим понять почему. Она или поможет, или прогонит.
Вера кивнула, решение было принято.
В субботу утром они сели на электричку.
Дачный посёлок встретил их тишиной. Дома здесь стояли добротные, современные коттеджи, да и простые домики. Но дом Веры Павловны нашёлся сразу: он располагался почти в центре, выглядел аккуратно, но без излишнего пафоса. Двухэтажное здание из светлого бруса, с металлической кровлей и ухоженным двором. В доме сушились пучки трав на специальных стеллажах, пахло мятой и чабрецом. У калитки их встретила большая рыжая кошка, лениво посмотрела жёлтыми глазами и ушла в кусты.
Вера постучала. За дверью послышались шаги, и на пороге появилась женщина, которую Вера сразу узнала.
Вера Павловна выглядела моложаво, ей было далеко за семьдесят, но двигалась она легко, одевалась в современные, но скромные вещи: тёмные брюки, светлая блузка, удобные балетки. Седина в волосах лишь подчёркивала её стать, а глаза: светлые, цепкие, молодые, смотрели так, будто видели человека насквозь.
— Здравствуйте, — сказала Вера. — Вы помните меня? Мы летом жили тут у моих родителей с сестрой, с Надей.
— Помню, конечно, — Вера Павловна улыбнулась. — Проходите.
Вера и Данила переступили порог. Внутри дом оказался благоустроенным и уютным: современная мебель, кухня с техникой, в углу большой комнаты горел электрический камин, имитирующий живой огонь. На стенах висели старые фотографии в рамках, на полках — книги и баночки с травами. Пахло сушёными растениями, мёдом и чем-то неуловимо тёплым, домашним.
Из соседней комнаты вышел невысокий мужчина лет сорока пяти, поздоровался за руку с Данилой, кивнул Вере.
— Это мой сын, Егор, — представила Вера Павловна. — Он с женой и малышом пока у меня живут, свой дом строят.
— Приятно познакомиться, — Егор улыбнулся. — Вы по делу?
— Потом поговоришь, — мягко перебила Вера Павловна. — Иди к своим, я сама поговорю.
Егор кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь.
— Садитесь, — Вера Павловна указала на диван, а сама устроилась в кресле напротив. — С чем пожаловали? Не просто же так в такую даль приехали.
— Нам нужна помощь, — сказала Вера, стараясь говорить твёрдо. — У мужа сестры… с ним что-то случилось. После армии он стал другим, пустым. Он бьёт мою сестру, и она тоже становится пустой. Мы думаем, это связано с бункером, он мне снится.
Вера Павловна не удивилась, не спросила «с каким бункером», просто кивнула, помолчала и сказала:
— Рассказывай всё. Ничего не утаивай.
И Вера рассказала: про письма, про то, как Алексея тянуло к двери, про тишину, которая дышит, про синяки на Надином теле, про сны, в которых она стоит у заваренной двери и кто-то смотрит на неё изнутри.
Вера Павловна слушала молча, не перебивая, только раз подошла к окну, вдохнула глубоко, словно собираясь с мыслями, и вернулась на место.
— Бункер этот проклятый, — сказала она, когда Вера закончила. — Не место там, а дыра в самое дно. Люди туда заходят, души свои там оставляют.
— Что значит «души оставляют»? — спросил Данила.
— А то и значит. Алексей твой не одержимый, не больной. Он пустой, как кувшин, из которого всё вылили. А теперь этот кувшин наполняется тем, что приманивает эта пустота.
— Чем? — голос Веры дрогнул.
Вера Павловна посмотрела на неё.
— Тем, чего нет в пустоте, теплом, А самое тёплое, самое живое — это любовь, страх, боль. Всё, что человек чувствует сильно. Этим и питается.
— И Надя? — Вера почувствовала, как сжимается горло. — Она тоже стала пустой?
— Заражается, — Вера Павловна покачала головой. — Рядом с пустотой легко стать пустым. Особенно если ты любишь, если открыт.
— Что нам делать? — спросил Данила.