Когда Мария Петровна и Полина добрались до Бугуруслана, они быстро нашли адрес Валентины Афанасьевны.
Мария Петровна была обессилена. Она держалась, пока они ехали на перекладных поездах, стояли по двое суток на станциях, когда воды и еды практически не оставалось, а вагонах стояла духота. Но чем ближе они были к цели, тем труднее становилось женщине. И если бы, как она говорила, не Полина, то упала бы и не встала. Так она была измучена.
Глава 1
- Потерпите, тёть Маш, совсем немного осталось, - говорила Полина. - Слышали, что сказала прохожая? Нам всего три квартала надо пройти.
Они шли мимо заборов, сквозь которые свешивались ветки деревьев, мимо домов с резными наличниками, мимо дворов, из которых доносился лай собак.
Дом Валентины Афанасьевны и Петра Васильевича был под номером семнадцать. Добротный такой, крепкий, сразу видно, что рукастый хозяин тут проживает.
Полина постучала в калитку и вскоре ее распахнула невысокая худенькая женщина. Она окинула взглядом Полину и Марию Петровну и вскрикнула:
- Маша, Поля! Неужто решились? Я уж испереживалась вся!
- Не решились бы, кабы не немцы, - прошептала Мария Петровна, а Валентина Афанасьевна заплакала и прижала к себе сперва сватью, а потом и Полечку, которую знала еще малышкой.
- Ну слава тебе, Господи, что добрались. Мне Проша писал, просил при надобности приютить вас. Так что проходите, места хватит...
Она повернулась к дому и крикнула:
- Петя, Петя, иди сюда! Иди скорее, гости у нас!
Из-за дома вышел высокий пожилой мужчина с седыми усами и добрыми, чуть насмешливыми глазами. Он вытер руки о тряпку, видно, возился по хозяйству, и поздоровавшись с Полей и Марией Петровной, распахнул дверь, приглашая их войти.
Поля шагнула в избу первая.
Внутри пахло деревом, сушёными травами и едой... У нее защипало в носу - она вспомнила этот запах. Запах детства... Так всегда пахло в доме, где жила Валентина Афанасьевна.
Хозяйка повела их в дальнюю комнату, которую, видно, приготовила заранее. Там стояли две железные кровати с панцирными сетками, старый комод, на котором красовалась пустая ваза, и было окошко, выходившее в сад.
- Здесь будете жить, - сказала Валентина Афанасьевна. - Комната светлая, зимой теплая. Постельное я новое постелю. Сейчас я супу разогрею!
Валентина Афанасьевна пошла греть суп, а Мария Петровна, которая держалась из последних сил, молча опустилась на кровать и тут же закрыла глаза. Полина присела рядом и взяла её за руку.
- Всё, теть Маш, мы дома.
- Разве ж это наш дом? Мы тут так, приживалки... Дом - это там, где ты все своими руками обставил, где могилки твоих родных и близких...
- Это наш временный дом, - произнесла Полина. - И мы еще обязательно вернется в станицу.
****
Отдохнув пару дней, Полина и Мария Петровна пошли работать. На предприятии они шили гимнастерки, рубахи и варежки. Работали в две смены, казалось, не чувствуя усталости.
Гимнастёрки. Тысячи гимнастёрок.
Рядом с Полиной сидели другие женщины, и у каждой была своя история. У одной муж погиб под Смоленском, у другой сын пропал без вести под Москвой. У третьей отец партизанил в брянских лесах, и от него, с тех пор, как партизаны подался, не было ни весточки.
Были и те, кто с надеждой ждал, и те, кто эту надежду потерял.
Иногда кто-то заводил песню, ее подхватывали другие и Полина с Марьей Петровной и Валентиной Афанасьевной подпевали, а в их глазах блестели слезы, но не от жалости к себе, нет, а от тревоги и страха.
А, вернувшись со смены, Полина садилась за стол и писала письма своему другу детства.
Она писала о том, как скучает, как ждёт, как верит, что он вернётся. Писала о Валентине Афанасьевне, о Марии Петровне, о Петре Васильевиче. Писала о том, как они шьют гимнастёрки в две смены, как порой за шитьем сидят совсем еще девчонки, школьницы, которые верят, что каждый стежок приближает их к победе и они вносят в нее свой вклад.
Писем от Прохора приходило мало. Военная почта работала с перебоями, и каждый треугольник, принесённый почтальоном, было большим праздником.
- Ты такая счастливая сегодня! - напарница Ксюша с улыбкой смотрела на Полину, которая пришла на смену. - Радость какая-то?
- Да, письмо получила от Прохора.
- Муж или жених?
- Нет, не муж и не жених. Я его подруга детства! - говорила Полина, которая с утра прочитала письмо раза три подряд, запоминая каждое слово.
- Подруга детства, ишь ты! - рассмеялась Ксюша. - А глаза горят, будто он любовь всей твоей жизни.
Полина ничего не ответила. Она и сама не знала, почему эти письма заставляют её сердце биться сильнее.
***
Лето 1943 года.
Почтальонша тётя Паша пришла к ним в дом под вечер.
- Есть тут кто живой? - крикнула она через калитку. - Письмо вам!
- Как письмо? - Полина, которая выбежала на улице, вытирала руки о передник, чтобы взять послание. - Мы ж на той неделе получали.
Но она замолчала, глядя на конверт, а не как обычно, треугольник.
- Это что? Это... - она боялась, что тут будет извещение, но почтальонка покачала головой.
- Письмо это, письмо. Из Ростовской области оно. Держи.
Полина ахнула - неужто ответ Марии Петровне пришел? Она подруге своей три месяца назад писала весточку. Но долго не было ответа, думали, уж нет в живых Аксиньи Захаровны.
- Тёть Маш, тёть Маш! - позвала она женщину. - Вам письмо пришло от подружки вашей.
- Из станицы?
- Так и есть, - улыбаясь, кивнула Полина.
Мария Петровна читала письмо и на лице ее радость сменялась тревогой, потом опять улыбка появлялась.
Аксинья Захаровна писала, что живы они, что выстояли.
"..У нас тут немцы были. Зашли в августе сорок второго, как вы и уехали. Стояли до февраля. Дома Демьяна и ваш, Маша, заняли на постой. В твоей избе обер-лейтенант жил, говорил по-русски немного. Велел не трогать никого, баб с детьми не обижали. Но страшно было, ох, как страшно! В особенности, когда ловили они тех, кто с партизанами сотрудничал. Тогда скоры они были на расправу. Тогда никого не жалели. Как наши подступать стали, так они бумаги какие-то похватать успели, и как языком их слизало. Правда, несколько хат все же спалили, потушить не успели. Да и хозяев их нет в живых. Но ваши дома целые. Я приглядываю за ними - ставни вновь заколотила. Но зимой протапливать не смогу, самой дров не хватает."
Мария Петровна заплакала от облегчения, что ее дом целый, а Полина обняла ее и прижала к себе, словно мать родную.
После этого письма Мария Петровна начала собираться в обратную дорогу, хотя до конца войны было ещё далеко и новости тревожные еще приходили, хоть и хороших вестей было много.
- Вы что же, тёть Маш? А если они вновь силу наберут и вернутся?
- Не наберут, я чувствую. Как собак плешивых гонят наши ребята их с нашей родной земли. Нет, ехать надо. Небось, могила Зои травой поросла. Да и дрова надо запасти успеть до осени. Я должна быть там. Там, где покоится моя Зоя.
Валентина Афанасьевна тоже пыталась её отговорить.
- Куда ты поедешь, Марья? - говорила она. - Война ведь еще не окончена. Ни поездов нормальных, ни дорог. Погоди, победят наши ребята, настанет мир,, тогда и поедем все вместе. Там будем Прошу ждать, дай Бог, вернется он.
- Не могу я ждать, - отвечала Мария Петровна. - Сердце горит, а душа ноет. Я должна вернуться в родные земли, пока жива. Понимаешь, Валя? Должна.
Валентина Афанасьевна понимала. Её и саму порой тянуло туда, где она выросла, где счастлива была с первым мужем, где сына женила. Но теперь ее место тут. Тут ее дом и её семья.
- Ты остаёшься? - спросила Мария Петровна, глядя на Полину.
- Остаюсь, тёть Маш, - ответила она. - Я здесь нужна. И потом… - она запнулась, но всё же договорила, - Прохор сюда будет возвращаться. Я его здесь встречу.
Они обнялись и Полина чувствовала, как хрупкие плечи Марии Петровны дрожат под её руками. Она всем телом и всей душой рвалась в родную станицу.
После отъезда Марии Петровны Полина вдруг почувствовала, как сильно привязалась к тёте Маше, хотя ведь её, как и Валентину Афанасьевну, она знала с детства. Но в последние два года женщина заменила ей мать, с ней она подолгу говорила о Зое, они вспоминали, какой та была доброй, веселой и ласковой. Вспоминали моменты из детства и плакали, понимая, что прошлое, к сожалению, не вернуть.
Поля могла бы уехать с ней, но нужно было работать. Ради тех, кто сейчас оберегает их землю. А в станице ей не выжить, легче немного тем, кто в колхозе.
****
Июль 1945 года.
Полина, подруга детства Прохора Беглова, стояла на перроне и ждала, когда поезд остановится и она вновь увидит его глаза, его улыбку и услышит его голос. Наконец состав остановился, Валентина Афанасьевна, Петр Васильевич и Полина в нетерпении вытягивали головы, выискивая Прохора среди солдат, вышедших на станции.
- Проша! - Полина первой его увидела и бросилась к нему со всех ног.
- Да ты ж меня с ног собьешь! - пожурил он ее, ловя в своих объятиях. - Полька! Полинка моя!
- Проша! - она прижалась к нему, а он стиснул ее посильнее. Не так как раньше, не были эти объятия похожими на дружеские, но Полина в тот миг об этом не думала. Все мысли ее были о том, что он жив, что он вернулся.
Тут и Валентина Афанасьевна с Петром Васильевичем подбежали и встреча на перроне вызвала улыбки и даже зависть у тех, кто ее наблюдал.
Вечером собрались за столом. Валентина Афанасьевна нажарила картошки с луком, что выкопали в огороде. Пётр Васильевич принёс из погреба солёных грибов последнюю банку, припасённую с прошлого года.
Прохор ел жадно, быстро, как привык на войне. А Валентина Афанасьевна сидела напротив и смотрела на сына не отрываясь, словно боялась, что если отведёт глаза, то он исчезнет.
- Мам, ты ешь, - сказал Прохор, заметив её взгляд. - А то я один управлюсь.
- Я сытая, - ответила Валентина Афанасьевна. - Сытая, сынок. Ты ешь, ешь.
Когда Прохор поел, он вытащил из вещмешка камешек.
- А что это? Откуда камень? - спросил Петр Васильевич.
- Привёз из Берлина. На память...
Когда Валентина Афанасьевна и Пётр Васильевич ушли спать, Полина вышла на крыльцо и села рядом с Прошей. Тот сидел и дымил самокруткой, думая о чем-то, а может, воспоминания на него нахлынули.
- Прош, а что дальше? - тихо спросила она.
- А что дальше... Жить будем дальше, радоваться победе.
- А где жить? Тут или в станице?
- Я в станицу поеду. Там мой дом, я там вырос, я там привык. А мама... У нее есть Петр Васильевич. А у Марии Петровны никого нет, одна она осталась. Там и дом у меня... Вот поживу малость у матушки, чтобы порадовалась она, да нагляделась на меня, как следует, и поеду.
- Прош, возьми меня с собой. Я с тобой поеду... - тихо попросила она.
- О Демьяне своем что-нибудь знаешь? - спросил он, бросив окурок в траву.
- Нет, - покачала она головой. - Да и не мой он уж давно. Сказано было мне - не ждать его, и не возвращаться. Но...
- Но ты хочешь вернуться со мной, так ведь?
- Если ты позволишь, если ты меня с собой возьмешь... - прошептала она. И вдруг впервые сама себе призналась, что она смотрит на него не как подруга детства, а как влюбленная глупышка, с надеждой и восхищением.
Прохор повернулся к ней, взял за плечи и заглянул в глаза:
- Глупая ты, Поля... Совсем глупая. Разве я бы тебя оставил?
Она заплакала. Не сдерживаясь и не вытирая слез. Плакала так, как не плакала давно, с того самого дня, когда умерла мать. Прохор прижал её к себе, обнял, и она чувствовала, как его руки гладят её по спине, по волосам, по щекам, и как он шепчет что-то ласковое, бессвязное, от чего хочется плакать ещё больше.