***
***
Август был жарким. Трава на даче пожелтела, листья на берёзах начали подсыхать по краям, и воздух по утрам пах уже не летом, а чем-то горьковатым, напоминающим о скорой осени. Вера стояла на перроне вокзала, смотрела, как прибывают поезда, ходят люди. Данила был рядом, чуть позади, держал Алису на руках. Девочка вертелась, тянула руки к проходящим поездам, кричала «ту-ту» счастливым, ни о чём не подозревающим голосом.
Надя стояла чуть в стороне, прямая, как струна. Она поправилась за лето, загорела, щёки округлились, под глазами больше не было той синей, провальной тени, которая пугала Веру всю зиму. Светлое платье, волосы распущены, на губах — застывшая улыбка ожидания. Она смотрела на рельсы, туда, откуда должен был прийти поезд, и Вера видела, как вздрагивают её пальцы, перебирающие край платка.
— Надюша, не волнуйся, — сказала Вера.
— Я не волнуюсь, — ответила Надя.
Она волновалась. И Вера тоже волновалась, хотя не могла объяснить почему. Алексей должен был вернуться. Год прошёл. Год, за который Надя чуть не сошла с ума от странных писем, от этой дурацкой тяги к окну, от бессонницы и потери веса. А потом лето, дача, травы Веры Павловны, тишина и покой, и Надя ожила, стала прежней. Почти прежней.
Вера боялась, что одно присутствие Алексея сломает это хрупкое восстановление.
Но она не говорила об этом никому, даже Даниле.
Поезд пришёл по расписанию. Вагоны остановились с лязгом, двери открылись, выпуская людей: военных и гражданских, с чемоданами и без. Вера вглядывалась в лица, искала знакомое. И нашла.
Алексей вышел почти последним. Он был в гражданском: джинсы, простая серая футболка, ветровка, перекинутая через плечо. Он загорел, раздался в плечах, двигался легко и пружинисто, как человек, привыкший много ходить и нести тяжесть.
Алексей улыбался. Та же улыбка, как раньше, до армии, широкая, мальчишеская, с ямочкой на левой щеке.
— Надька! — крикнул он, увидев жену, и рванул к ней.
Они обнялись. Он обхватил её за талию, приподнял, закружил. Надя смеялась тем смехом, каким смеются, когда очень долго ждали и вот дождались. Данила тихо что-то шептал Алисе.
И девочка на руках у Данилы заверещала, забила ручками, закричала
- Папа! Папа!»
Хотя год — это срок, за который дети забывают, но она не забыла. Или просто так хотелось верить.
Алексей подхватил дочь на руки, подбросил вверх, та засмеялась.
— Вера, — Алексей оглянулся на девушку. — Выросла! Совсем взрослая стала.
Он обнял и её одной рукой, на второй восседала Алиса. От него пахло потом, дорогой и чем-то ещё, металлическим, чужим. Вера на мгновение замерла, чувствуя это объятие, а потом он уже отпустил её и переключился на Данилу.
— Возмужал, тоже в армию скоро?
- Нет, - ответил Данила, пожимая руку Алексею. – Мне еще доучиваться тут год, и в институт буду поступать. Дочка как рада, не отвыкла.
Алексей взял девочку, поднял над собой, посадил на плечо. Алиса завизжала от восторга, ухватилась за его волосы.
— Красивая, — сказал Алексей. — Вся в мать.
Он улыбался, всё правильно, всё как положено.
Но Вера смотрела на его глаза.
Они смотрели в пустоту. Не на Надю, не на Алису, не на перрон, не на небо. Куда-то сквозь, мимо, как у человека, который одновременно здесь и не здесь, который делает всё, что от него ждут — обнимает, целует, говорит правильные слова, но внутри его нет. Вообще нет.
— Папа, мама — позвала Надя родителей.
Те стояли в стороне, у колонны, Ирина вытирала глаза платком, Николай держался молодцом, но Вера видела: и у него глаза на мокром месте.
— Здравствуй, зять, — сказал отец, подавая руку. — С возвращением.
— Спасибо, — Алексей пожал ладонь, обнял тёщу. — Соскучился по всем.
— Пойдёмте, — сказала Ирина, улыбаясь сквозь слёзы. — Дома всё готово, обед на столе.
По дороге к выходу Алексей всё время оглядывался.
Не на семью: на здание вокзала, на людей, на окна. Вера шла рядом с Данилой, держала его за руку и чувствовала, как напряжены его пальцы.
— Ты что? — шепнула она.
— Не знаю, — ответил он. — Странный он какой-то.
— Странный?
— Не могу объяснить словно он не здесь. Говорит все «как надо», а сам пустой. Понимаешь?
Вера понимала, потому что сама чувствовала то же самое.
Дома, в трёхкомнатной квартире в центре Заозёрска, было тесно от радости. Ирина накрыла стол: горячее, салаты, компот, пироги. Николай достал из серванта бутылку кон_ья_ка, которую хранил для особого случая.
— За возвращение, — сказал он, поднимая рюмку.
— За мужчину, мужа нашей Наденьки, — добавила Ирина.
Алексей сидел во главе стола, ел, пил, улыбался, рассказывал про службу смешные истории, без подробностей.
- Сержант у нас был, чокнутый. Заставлял картошку чистить с закрытыми глазами.
Все смеялись. Надя сидела рядом, положив руку ему на плечо, и Вера видела: она счастлива. По-настоящему. Она не замечала того, что замечала Вера. Или не хотела замечать.
Но Вера смотрела на Алексея, смотрела, как он ест, как он берёт хлеб, как отпивает компот. Всё было правильно, но без аппетита, без того удовольствия, с которым нормальный человек ест домашнюю еду после года армейской столовой.
Как будто вкуса нет. Вера отогнала эту мысль.
Вечером, когда все убрали, а родители ушли в свою комнату, Надя пошла укладывать Алису. Вера заглянула в дверь.
— Может, Алиса сегодня со мной поспит? — предложила она. — Чтобы вы с Алексеем… ну, побыли вдвоём.
Надя покраснела, но кивнула. Она взяла дочку на руки, перенесла в Верину комнату, уложила на кровати. Алиса уже сонная, только всхлипнула разок и затихла.
— Спасибо, — сказала Надя. — Ты у меня умница.
— Спокойной ночи, — ответила Вера.
Надя вышла. Вера закрыла дверь и легла рядом с Алисой, на край кровати. Свет погасила, оставив только ночник — маленькую розовую лампу в виде сердечка.
Долго не могла уснуть.
Проснулась она от шагов.
Квартира была тёмной, только в прихожей горел свет — тусклый, жёлтый, пробивающийся в щель под дверью. Вера прислушалась.
Шаги медленные, тяжёлые. Кто-то ходил по кухне туда-сюда, туда-сюда.
Она осторожно встала, стараясь не разбудить Алису, подошла к двери, приоткрыла.
Из кухни доносился голос Алексея, который разговаривал сам с собой, бормотал негромко
— Вкуса нет, ни в чём нет вкуса. Хлеб, как трава. Вода, как железо. Мясо, как бумага. Что со мной? Что они со мной сделали? Что я сделал?
Алексей стоял у холодильника, открыв дверцу. Свет изнутри падал на его лицо, делая его чужим: жёлтым, восковым, с провалами вместо глаз. Он держал в руке бутылку молока, пил прямо из горлышка, потом смотрел на неё, крутил в руках.
— Нет, — бормотал он. — Нет, не то.
Он поставил бутылку на стол, взял хлеб, откусил, пожевал. Скривился, выплюнул в раковину.
— Трава, — сказал он. — Всё — трава.
Вера хотела окликнуть его, но что-то удержало.
Алексей потоптался на месте, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть что-то, и пошёл из кухни. Вера шмыгнула обратно в комнату, закрыла дверь, прижалась к ней спиной.
Шаги прошли мимо. Остановились у её двери.
Тишина.
Вера затаила дыхание.
Через мгновение шаги направились дальше, к комнате Нади. Скрипнула дверь, щёлкнул замок.
Вера выдохнула. Спустилась на коврик, обхватила колени руками. Сердце колотилось где-то в горле.
- Показалось, — сказала она себе. — Всё показалось.
Утром Надя вышла из своей комнаты позже обычного. Алиса уже проснулась, поела, и сидела на полу у Веры, перебирала кубики.
— Ты как? — спросила Вера, когда сестра появилась на кухне.
— Нормально, — ответила Надя.
Она наливала чай. Движения были медленными, осторожными, как у человека, который боится сделать лишнее усилие.
Вера заметила синяк.
Тёмное пятно на левом плече, там, где край футболки не прикрывал кожу.
— Надь, — сказала Вера. — Что это?
Надя машинально прикрыла плечо рукой.
— Упала, — сказала она. — Неудачно.
— Упала?
— Да, ночью. Встала попить воды, запнулась спросонья.
Вера смотрела на неё. Надя не отводила взгляд, но в глазах у неё было что-то, чего Вера раньше не видела: просьба не спрашивать, поверить.
— Осторожнее, — сказала Вера.
— Конечно, — ответила Надя.
Она взяла чашку и ушла в свою комнату, закрыв за собой дверь.
Вера осталась сидеть на кухне, глядя на закрытую дверь. Алиса что-то лепетала из спальни. За окном начинался новый день, серый, августовский, с низкими облаками.
Она не верила ни одному слову.