Весна в Верхних Липягах в том году выдалась ранняя. Уже в середине марта снег на буграх растаял, обнажив проплешины земли. Грачи прилетели раньше времени и важно расхаживали по снежным дорогам, вили гнезда не ветлах возле пруда и орали на всю округу, что пришла весна.
- Эко, нынче как все перепуталось, - вздохнул Михеич, рассматривая грача, который никак не мог справиться с толстой веткой, которую тщетно старался затащить наверх для обустройства своего гнезда. Ветка , видно, была тяжела для него, все время падала на землю, а птица упорно тащила ее снова и снова наверх. - Глупая птица, возьми другую и что ты к этой привязалась.
- А может она и не глупая, может ей именно такую и надо для своего гнезда, крепкую, надежную, чтоб хорошо держалась и все невзгоды гнезду были нипочем. - возразил Хованцев.
Николай Павлович делал ревизию своей усадьбы после зимы. Сегодня с управляющим они осматривали сад , беседки в нем, пруд. Деревья вроде бы стояли все целые, не поломали их метели и ветра. Хотя судить об этом было еще рано, вот уж растает весь снег, тогда и видно сразу будет.
- Беседки надо обновить, к Пасхе успеть. Покрасить все, как высохнут. А то вон, срам глядеть, вся краска облезла. И мостки у пруда надо подремонтировать, чтоб не страшно было рыбу удить, чтоб не дай Бог кто-то из гостей не провалился, не оступился. То-то позор будет. Скажут, что Хованцев до того обеднел, что людей готов утопить, лишь бы лишнюю копеечку не потратить.
- Не извольте сомневаться, все будет сделано. Как снег растает, так и пошлю сюда мужиков. Пасха-то нынче поздняя, все успеют сделать.
В тот год Пасха выдалась в конце апреля. Снег стаял, набухшие почки на берёзах лопнули, выпустив крошечные зелёные язычки. Пруд освободился ото льда, и в тёмной воде опять отражалось небо, пока ещё бледное, весеннее. Караси проснулись и плавали у поверхности, лениво хватая мошку.
В саду и на берегу пруда пахло краской. Михеич все выполнил на совесть. К великому празднику все беседки, все скамейки были покрашены, да не только они. Парадное крыльцо было разукрашено так, что напоминало собой пасхальное яичко.
Николай Павлович крякнул от удовольствия, принимая работу.
- Вот, Михеич, угодил, ничего не скажешь. Постарался. Любо-дорого поглядеть. Теперь и праздник ждать можно.
До Пасхи оставалась неделя. Хованцевы держали весь пост. На страстной неделе постились особенно. Елизавета Гавриловна приказала Марфе, чтоб на столе в эти дни не было ни капли скоромного.
Маша с нетерпением ждала Пасху. Еще когда она была маленькой, маменька научила ее расписывать яйца различными красками, которые для этого случая специально привозили из города. Девочку захватывало, когда она окунула яйцо в расплавленный воск, нацарапывала на нем иглой сказочный узор, раскрашивала его. Сначала она расписывала только одним цветом, с возрастом наловчилась, стала писать двумя красками, а потом и тремя.
В этом году Маша решила взять себе в помощники Груньку и Фиску. На Груньку она особых надежд не возлагала. Пусть хоть присматривается пока. А вот с Фиской ей хотелось сблизиться.
Фиску не стали переводить в девичью. Оставили в той же комнатке. Вроде не с господами, но в то же время и не с горничными. Там повесили новые занавески, поставили другую кровать, пошире и помягче. Михеич из города привез ей новые наряды, не такие, как для Маши покупали, попроще. Но Фиска таких в жизни не нашивала, боялась даже надевать первое время, а потом ничего, привыкла. Еще в комнате поставили стол со швейной машинкой. В дом стала приходить портниха, учить Фиску шитью.
Как-то Михеич постучался к Елизавете Гавриловне. Время шло, господа помалкивали об этом, а он переживал, не знал как и где кормить Фиску, с прислугой или с хозяевами. Ему было страшно от этой неопределенности, ведь коснись потом, виноватым он окажется, что недоглядел, не предусмотрел всего.
- Матушка Елизавета Гавриловна. К барину боюсь с этим обращаться. Уж вы скажите мне ради Бога. С Анфисой вроде мы все обустроили, только вот кормить ее как изволите? С господами или с прислугой.
Елизавета задумалась. Действительно. Пока Фиска болела, все шло, как шло. Поела и слава Богу. А теперь как. Она даже не могла представить, что Фиска будет сидеть с ними вместе за одним столом. Умом вроде и приняла она ее, а вот сердце не хотело принимать. Бунтовало.
Хоть барыня и не показывала виду, но трудно смириться, что ее законные дети и нагулянная, незаконнорожденная холопка будут сидеть за одним столом. Ведь по закону она оставалась крепостной, как и мать. Но и с прислугой есть ей вроде как неправильно. Живет-то в доме, а не в девичьей. Пришлось признаться.
- Погоди Михеич, Я сегодня с супругом поговорю. Завтра ко мне подойди. Как он решит, так и будет.
После обеда Елизавета Гавриловна постучала в кабинет мужа. Она не стала сразу заводить разговор о Фиске. Говорили о том, что скоро Пасха. Было решено, что нынче на Пасху надо будет обязательно пригласить тетушку. Она хоть и не ездит по гостям , но надо как-то постараться, чтобы приехала..
Время идет, Марья Андреевна стареет. а племянник до сих пор не знал, написано ли у нее завещание и на кого. Он был ее самым близким родственником. Но кто знает, что ей может прийти в голову. Напишет на какого-нибудь кузена или вообще неизвестно на кого. В тетушка-то не бедная. Дом в городе справный, имение, крепостных много. А у них деток двое. А теперь еще и с Фиской надо что-то решать.
Раз уж решил Николай Павлыч искупить свой грех молодости, то надо довести дело до конца. Он еще не говорил ничего супруге, но подумывал, что надо дать ей вольную. Только уж дело-то это больно канительное. Надо писать прошение самому императору, объяснять все. И решится это не скоро. Оттого и болела у него голова по ночам, думы спать не давали, да и прирастать он начал к этой Фиске, будь она неладна. Бегала дворовая девка и душа не болела. А теперь вот думает он о ней может даже больше, чем о Маше. О Маше чего думать. У нее все наперед предрешено.
- Николя, я еще что хотела сказать. - прервала его размышления Елизавета. - С Анфисой что-то надо решать. Михеич переживает, как и где ее кормить.
Хованцев вздрогнул. Вот еще забота. Он по глазам супруги понял, что та не хочет, чтоб Фиска сидела за одним столом с их детьми. Оно и понятно. К ним гости приезжают. А сословные законы никто не отменял. По закону она крепостная и он ничего тут не может сделать. Даже если прошение императору напишет, то сколько времени оно будет ходить. А это может навредить и Маше, и Алеше. Особенно Маше. Не увидишь как она заневестится и не каждый дворянин примет такое положение. Осудят и его и ее.
- Пусть ест у себя в комнате. Горничные ей будут еду приносить. Такую же, как и на господский стол. А потом убирать..
Елизавета кивнула головой. В сложившейся ситуации это был, пожалуй, самый лучший выход.
С той поры прошло почти четыре месяца. Фиска привыкала к своему новому положению в доме. Трудно это ей давалось, но куда денешься, так уж звезды над ее головой сложились.
С Машей у нее сложились ровные отношения. Хоть и не стали подругами, но и не дичились друг друга. Писать крашенки Фиска взялась с удовольствием. Ей нравилось выводить узоры на яйце, а потом закрашивать их. Маша только похваливала свою ученицу.
К Чистому четвергу в доме пахло куличами, ванилином и сдобой. Освящали куличи в сельской церкви в субботу. Михеич повез большие корзины с куличами, пасхой, яйцами. С ним отправилась Марфа, чтоб не дай Бог, мужик что-то не помял, не разбил, не перевернул. Священник, отец Василий, кропил святой водой, читал молитвы.
В ночь на воскресенье в усадьбе не спали. В гостиной зажгли все свечи, поставили кулич на стол, убрали занавески, чтобы лунный свет проникал в комнаты. Хованцев облачился в сюртук, Елизавета Гавриловна надела светлое платье.
В ночь всем семейством поехали на службу в сельскую церковь. Колокола звонили во всю мощь, воздух дрожал от благовеста. Крестьяне шли отовсюду нарядные, кто в чём мог, женщины в ярких платках, мужики в чистых рубахах. Грунька стояла рядом с Машей, не смея дышать, и крестилась мелко-мелко.
— Христос воскресе, Груня, - прошептала Маша.
— Воистину воскресе, - ответила та и заплакала от счастья.
После службы все двинулись к барскому дому, разговляться. Для крестьян выкатили бочку браги, нарезали куличи, крашеные яйца раздавали детям. Мальчишки тут же принялись катать крашенки на берегу пруда, чьё яйцо дальше укатится, тот и победитель.
Грунька катала с Фиской. Фиска была уже совсем здорова, щёки разрумянились, глаза блестели. На ней было новое ситцевое платье в голубой цветочек, подарок Елизаветы Гавриловны.
- Моё дальше! - закричала Грунька, когда её яйцо, красное, как рассвет, укатилось к самой воде.
- А моё крепче, - ответила Фиска, показывая целое яйцо. - Не разбилось.
Они смеялись, толкались, чуть не упали в пруд. Маша смотрела на них и думала
- Вот оно, счастье. Простое. Без чинов и денег.
Хованцев, стоя на крыльце, наблюдал за этим весельем. Михеич подошёл, доложил.
- Всё чин чином, барин. Никто не буянит. Детей накормили, яйца роздали.
- Хорошо, - кивнул Хованцев. - Смотри, чтоб до вечера порядок был.
- Слушаюсь.
А барин смотрел на Фиску, как она смеётся, как заправляет выбившуюся прядь волос, как легко ей теперь и впервые за долгое время не испытывал ни стыда, ни боли. Только тихую радость, что она жива. И слава Богу.