На третий день Пасхи, когда воздух еще был наполнен колокольным звоном и запахом куличей, в Верхних Липягах снова ждали гостей. Хованцев, вопреки обыкновению, хлопотал сам, проверял, как накрыли стол, заглянул в кухню, велел выкатить из погреба бутылки с наливками.
- Михеич, чтобы всё было в лучшем виде! - приказал он.- Тётка моя приезжает. Марья Андреевна. Она женщина требовательная.
- Слушаюсь, - поклонился управляющий. - Что-то я не припомню, барин, чтоб тетка к вам в гости в имение приезжала. Помню, раньше, давно уж, бывала из города, а потом как отрезало, перестала ездить.
- Сестра отца. Старая она, вдова. Богатая. Язык, как бритва. Но сердце… - он замялся, - сердце у неё где-то есть. Надо только найти его. А приезжать не стала, как овдовела. На всех рассердилась, что супруг ее рано ушел на тот свет. Будто кто-то в этом виноват был. Теперь вот смягчилась.
Первыми прибыли Оболенские, Дмитрий Александрович с молодой женой Натальей Григорьевной. Дмитрий был красен, весел, громогласен. Наталья тиха, но с острым взглядом. Наталье уже порядком надоели гулянки и карты мужа. И уже она не радовалась удачному замужеству. Выезды в гости были для нее отдушиной, развлечением, которого ей не хватало.
За ними появились Лосевы, Пётр Дмитриевич и Анна Петровна, добрые, шумные, с корзиной домашних пирогов.
Князь Шаховской тоже пожаловал. Друг Алеши. Он сразу подошёл к Маше, поцеловал руку.
- С праздником, Мария Николаевна! Вы сегодня прекрасны.
- Благодарю, князь, - ответила Маша вежливо, но холодно.
Глаза ее искали другого гостя, но она не показывала вида. Какого, она и сама не знала. Ведь среди приглашенных больше не было молодых людей, ну разве что Андрей Сергеевич, который не обращал на нее внимания. Может его-то она и высматривала.
Ближе к полудню подкатил крытый экипаж. Из него вышла дама лет шестидесяти, а то и больше, сухопарая, в темном платье с кружевным воротником, с ридикюлем на сгибе локтя. Лицо строгое, с острым носом и цепкими серыми глазами, в которых светился ум и некоторая брезгливость к окружающему миру.
- Марья Андреевна! - Хованцев поспешил навстречу, трижды расцеловался с тёткой. - Рад вас видеть!
- А я тебя не очень, - ответила она без улыбки. - Но раз пригласил, то приехала. Где жена? Где дети?
Елизавета Гавриловна уже стояла рядом, низко поклонилась. Марья Андреевна окинула её взглядом, прищурилась.
- Похудела ты что-то, Лизавета. Плохо кормят?
- Что вы, тётушка, - смутилась Елизавета Гавриловна. - У нас всего вдоволь.
- Вдоволь, не значит вкусно, может кухарку вам сменить.- отрезала тетка и прошествовала величественно в дом.
Маша подошла поцеловать руку, Алексей поклониться. Тётка оглядела их, будто не видела два месяца назад, кивнула.
- Выросли. Машка в отца, Алёшка в мать. Хоть не уроды и то хорошо.
- Спасибо, тётушка, - сказал Алексей с лёгкой усмешкой.
— Не за что. Это не заслуга ваша, а Божья.
Через час подъехали Мезенцевы. Экипаж скромный, без вензелей и гербов. Андрей Сергеевич и Варвара Сергеевна вошли в дом, приветствуя хозяев.
- Христос воскресе! - сказал Андрей.
- Воистину воскресе! - ответил Хованцев, троекратно целуя гостя.
Марья Андреевна, сидевшая в кресле, вытянула шею, как гусь.
- А это кто же? - спросила она громко, ни сколько не стесняясь, что ее все слышат.
- Мезенцевы, тетушка, - ответил Хованцев. - Андрей Сергеевич и Варвара Сергеевна.
- Мезенцевы? - тётка поджала губы. - Не те ли, чей отец…
- Тётушка, - перебил ее Хованцев твёрдо. - Не при гостях. Потом.
Марья Андреевна замолчала, но глаз с Варвары не сводила. Варвара выдержала взгляд спокойно, с достоинством. Кивнула тётке.
- Здравствуйте, Марья Андреевна.
— Здравствуй, коли не шутишь, - буркнула та. - Садись. Посмотрю на тебя.
Варвара села, сложила руки на коленях. Тётка изучала её минуту, другую. Потом неожиданно сказала:
- Смелая. И красивая. Не чета нашим уездным куклам. Молодец. Хвалю.
Алексей, стоявший рядом, едва не зааплодировал.
За обедом сидели долго, часа четыре. Говорили о хозяйстве, о видах на урожай, о Крымской войне (об этом шёпотом, чтобы дамы не слышали). Князь Шаховской пытался ухаживать за Машей, но она была вежливо холодна.
Марья Андреевна, сидевшая во главе стола, наблюдала за всеми, как следователь.
- Андрей Сергеевич, - обратилась она к Мезенцеву, - что вы думаете о нынешнем государе?
- Думаю, он хочет перемен, - осторожно ответил Андрей. - Но перемены даются трудно.
- А я думаю, что хочет, да не знает как, - отрезала тетка. - Крепостное право пора отменять. Я сама крестьян не тираню. У меня оброк умеренный. И розгами не порю.
- Вы мудрая женщина, Марья Андреевна, - ответил Андрей.
- Не мудрая, а старая, - поправила тётка. - По молодости другая была. Всё повидала. И дураков, и умных.
Она бросила быстрый взгляд на Хованцева. Тот опустил глаза.
После обеда, Оболенский, поняв, что карточных игр сегодня тут не предвидится, собрался быстро домой со своей женой. Та не возражала, хотя лучше бы здесь погостила, чем слушать дома болтовню мужа. Но перечить супругу не стала. Не хватало еще, чтобы он в гостях скандал учинил.
За Оболенскими откланялись Лосевы. Только князь не терял надежды и продолжал ухаживать за Машей. Алексей с Варварой удалились вглубь сада. Андрей Сергеевич, пытаясь добиться расположения Марьи Андреевны, пригласил ее прогуляться до пруда. Он догадывался, что ее мнение имеет веское значение в семье Хованцевых, поэтому и не грех было бы заручиться ее поддержкой.
Марья Андреевна милостиво подставила ему свою руку и они пошли по дорожке, разговаривая о политике, о крепостном праве. Андрею очень хотелось поговорить о Фиске, о ее правах, но он не знал, что вообще известно о ней Марье Андреевне, поэтому предпочел молчать до поры до времени.
А она и вправду мало чего о ней знала. Помнила то время, когда племянник потерял голову от Агашки. Потом она перестала бывать в имении, но через своих людей знала, что Николай прижил с этой Агашкой девчонку, которую оставил при скотном дворе, а Агафью выслал в дальнюю деревню.
В редкие встречи с племянником тетка не затрагивала эту тему, не хотела ворошить прошлое. Знала, что не он один грешен этим. А что сделано, того уж не изменишь. Но находясь здесь в имении, Марья Андреевна решила узнать, что сталось с девчонкой, жива ли. Ведь как не крути, кровь то в ней Хованских течет.
Увидев прогуливающегося по аллейке управляющего, Марья Андреевна бесцеремонно бросила своего спутника, сославшись на дела семейные и направилась к нему.
- Сказывай, - потребовала она. - Куда делась девчонка, что от племянника родилась. Не слуху-не духу о ней. Жива ли.
Михеич замялся, не знал что и сказать. Как бы виноватым не оказаться.
- Вы, барыня , у самого Николая Павловича спросите. Он лучше расскажет - залепетал Михеич, пытаясь отвязаться от старухи.
Но тетка прямо взвилась, чтоб тот все ей выложил как на духу прямо сейчас. Пообещала, что с Николкой она сама поговорит и не скажет, кто ей чего сказал, чтоб не навлечь барский гнев.
- Марья Андреевна, вы не волнуйтесь, - начал Михеич. - Жива девка-то. Фиска зовут. Жива, хворала сильно нонче, да выходили. Раньше на скотном жила, а сейчас в дому. Она девка смирная, грамоте учится, помогает барышне
- В дому! Холопку в дом привел при деточках законных. Еще и к Маше приставил. Ну я ему покажу. И перед Лизаветой не совестно. как она терпит, сердечная, - тётка стукнула палкой о землю. - Привести девку ко мне. Сейчас же!
Фиска вошла в гостиную, бледная, но спокойная. На ней было то самое ситцевое платье в голубой цветочек, волосы причесаны, чисто убраны под косынку.
Марья Андреевна сидела в кресле, как судья. Подозвала ее ближе. Фиска подошла, склонив голову.
- Посмотри на меня.
Фиска подняла глаза. Тёткин взгляд был жестким, сканирующим, как рентген. Девушка не отвела глаз, не испугалась.
- Ты, - тётка запнулась. - Боже мой. Как же ты похожа на Машку. И на него в молодости. Те же глаза, тот же подбородок. Ах, Николка, Николка, что ж ты наделал.
- Я не выбирала, кем родиться, - тихо сказала Фиска.
- А кто выбирает? - усмехнулась тетка. - Все мы не выбираем. И я не выбирала быть старухой с кошками. А вот поди ж ты.
Она помолчала, потом спросила
- Грамоте учишься?
- Учусь. Мария Николаевна меня учит. И читать, и писать уже могу.
- Покажи.
Фиска взяла со стола листок бумаги, перо, обмакнула в чернила и написала "Бог воскресе, и радуются вси”.
Марья Андреевна прочла, поджала губы.
- Не криво. И без ошибок. Умна? Да и как тебе умной не быть, - сказала так, как будто знала то, чего не знают другие.
- Не знаю, - ответила Фиска. - Может, умна, а может, дура. Только жить хочу по-человечески.
Тётка долго смотрела на неё. Потом вдруг сказала:
- Поживи у меня. Погостишь. А там видно будет.
Фиска растерялась.
- Как у вас?
- А так. Я одинокая. Детей нет. Одна приживалка со мной живет. Кошки надоели. Будешь мне помогать. И читать вслух. И чай подавать. А грамоте и рукоделию сама научу лучше, чем здесь. Хочешь?
Фиска посмотрела на неё и вдруг поняла, что эта сухая, властная старуха, которая только что была готова ее выгнать, вдруг изменилась. Взгляд стал другой. По-своему, по-старушечьи, она полюбила эту несчастную девушку, лишенную всего.
- Хочу, - ответила Фиска. - Если барин разрешит.
- Барин? - тётка хмыкнула.- Это я ему разрешу. Своему племяннику. Дураку старому.
Она встала, взяла Фиску за руку, сухую, горячую, с выпуклыми венами.
- Иди, собирайся. Завтра едем.
Фиска стояла в растерянности и не знала, чего ей делать. Судьба ее зависела от господ, сама она ничего не могла решать. А тут, неизвестно откуда взявшаяся барыня одним махом хочет перевернуть ее жизнь.
- Барыня, вы сперва с барином договоритесь. Я-то что, холопка. Куда он пошлет, туда и пойду. - Ответила Фиска смиренно.
У Марьи Андреевны аж сердце зашлось от ее слов. Ох уж эти законы, которые нельзя переступить. И когда только что-то изменится в государстве.
Караси, до этого плескавшиеся в пруду, ушли в глубину. Видно чего-то испугались. Видимо подумали, что гроза собирается.