Жить вкусно

Навечерие Богоявления, канун Крещения, подходил к концу. Ночь опустилась над усадьбой Хованцквых. Мороз к вечеру усилился, и за окнами господской спальни стояла такая светлая ночь, что, казалось, сам воздух застыл в ледяных кристаллах. В спальне было тепло. Горела лампадка перед иконой Спасителя, старой, ещё от свекрови, в серебряном окладе, потускневшем от времени. На стенах висели вышивки, работы Елизаветы Гавриловны, ангелы с пальмовыми ветвями, цветы невиданные, пасхальные яйца с крестами. В красивых багетных рамах вышивки выглядели величаво, и ангелы были как живые...

К Крещению морозы отступили. Ветер переменился, подул с теплой стороны. Частенько на землю падал снег, все больше засыпая усадьбу, скотный двор, крестьянские домики. А к утру снова морозно и тихо. По утрам снег скрипел под ногами так, что за версту было слышно. Деревья стояли в белых шубах, иней на ветках сверкал, как бриллиантовая россыпь. Проруби на пруду промерзли до самого дна, и караси спали в ледяной темноте, прижавшись к теплому илу, не чуя ни стужи, ни времени. На реке, что текла в полуверсте от усадьбы, вырубили большую иордань, крест в толще льда...

Елизавета Гавриловна стояла в дверях своей светелки и глядела, как ее Алеша шел уверенной поступью к кабинету отца. Он постучал в дверь, зашел. Мать знала, что разговор там будет не простой, неизвестно, с чего начнет сын, что ответит отец. Уж дело-то больно деликатное. Елизавета вернулась к себе. Не будешь же все время стоять тут в дверях и ждать, когда сын выйдет Она привычно взяла свое вышивание в руки, начала считать крестики, голова была занята совсем другим. Отложила свою работу в сторону. Не до вышивания сейчас...

После обеда прямо у господского крыльца, где обычно принимал хозяин гостей, остановилась повозка Михеича. Он поднялся по крутым ступеням крыльца, на ходу сбросил с себя шубу, направился прямо в кабинет хозяина. Постучал в дверь, вошел, поклонился. - Не гневайся, барин, что вчера не приехал. Аптека на замке уж была, когда я добрался до нее.. Пришлось утра ждать. Вот порошки, что немец прописал, а тут бумажку аптекарь написал, как давать. Ох и дерут эти аптекари с людей. Вон, сверточек-то в ладошке помещается, а деньжищ за него отвалил немеряно...

Доктор отправился в свою больницу . За возчика в повозке сидел сам управляющий. Надо было заехать в аптеку за лекарствами. На возчика в таком важном деле Николай Павлович не мог положиться. Карла Карловича закутали в овчинный тулуп, нагретый на печи в людской. Немец зарылся в нем с головой. Хоть и давно он здесь жил, да никак не мог привыкнуть к русским морозам. Давно бы уж уехал , да больно ему нравились местные дворяне, отличающиеся от прагматичных немцев необыкновенной щедростью. Вот и сейчас Хованцев заплатил ему щедро...

Декабрь выдался снежным и лютым. Ещё в Николин день ударил мороз такой, что птицы падали на лету, а дышать на улице было больно. Пруд замёрз до дна, и караси спали в ледяных ямах, прижавшись друг к другу, рыба к рыбе, тепло к теплу. В Верхних Липягах в господском доме готовились к Рождеству. Хованцев загодя приказал привезти из лесу большую ель, не молодую, зрелую да пушистую, с густыми лапами, чтобы не стыдно было поставить в гостиной. Чтоб не стыдно было перед гостями, которых в рождественские дни бывало много...

Сентябрь в тот год выдался с холодными, серебристыми росами. Листья на ветлах над прудом пожелтели, и вода казалась темнее, глубже. Караси залегли в ямы до весны. Только изредка на поверхности появлялись пузырьки, то дышал кто-то на дне, живой, терпеливый. В барском доме стало тише. Хованцев последние дни много работал в кабинете, сводил счета, писал письма в губернию, думал. В один из вечеров в светелку Елизаветы Гавриловны постучала горничная. Она передала то ли приказ, то ли просьбу от Николая Павловича, чтоб супруга к ужину вышла одетая по приличнее...

Последние дни августа стали короче, ночи длиннее, и по утрам над прудом поднимался такой густой пар, что белая лошадь, гуляющая на том берегу, казалась призраком. Караси ушли в глубину, их золотые спины изредка мелькали у самой поверхности, когда солнце пробивало туман, но больше не плескались, не играли. Готовились к зиме. В саду пахло мокрыми листьями и поздними яблоками, антоновка, самая душистая, только начинала наливаться. Маша каждое утро ходила туда с Грунькой собирать падалицу, а заодно учить её счёту...

Август подходил к середине. Дни еще стояли жаркие, только вот ночи стали холоднее. По утрам над прудом висел густой туман, в котором тонули ветлы, и караси уже не плескались, залегли в глубину, ждали бабьего лета. Рябина в саду налилась алой гроздью, к ранней зиме, говорили старики, поглядывая на алеющие по косогору деревья. В барском доме просыпались поздно. Хованцев в последние дни был тих, то ли задумчив, то ли просто устал от жары, от летних забот. Но тишина эта была обманчива, как затишье перед грозой...

Через неделю после отъезда Мезенцевых в Верхние Липяги пришла почта. Михеич принес конверт с сургучной печатью, дрожащими руками подал письмо Николаю Павловичу. - Барин, вам, - сказал он, кланяясь. Хованцев вскрыл. Читал долго. Перечитал несколько раз. Это был всего лишь акт о ревизии, которую проводил Сергей Андреевич. Там было все просто замечательно, никаких поправок. Все утверждено в губернии. Даже копеечного штрафа не последовало. А чего уж там греха таить, Хованцев знал, что много грешков за ним водится...

Варвара была странной барышней для своего сословия. Не охотилась за женихами, не читала французских романов про любовь, а собирала травы, знала заговоры от лихорадки, которым научилась у деревенской бабки и могла часами сидеть на берегу пруда с книгой по естественной истории. Или же с удочкой и смотреть на плавающий по воде поплавок из гусиного перышка. С дворовыми она говорила просто, без надменности. С Агашей разговорилась случайно, увидела, ее на скотном дворе возле навозной кучи. Девушка не побрезговала ни грязи, ни навозного духу, подошла и спросила...

Пруд жил своей жизнью. На том берегу паслась белая лошадь, видно что старая, хвост в репьях. На ветле сидел зимородок, зелёной искрой мигнул и пропал. Вода пахла тиной и рыбой. И не было возле воды той изнуряющей июльской духоты. Хованцев устроился на мостках, где было его любимое место. Гришка тут же поставил для барина стул, для порядка накрыл его покрывалом. Так и стоял он рядом с барином, помогал насаживать червя. Варвара, как и обещала, не мешала барину. Отошла по берегу в сторону, села на траву, ловко забросила удочку...