Жить вкусно

Молодые проводили мать и оба вздохнули свободно. - Паша, хоть два дня да наши. Не сердись на меня, но я честно тебе скажу, что дышать мне тяжело, когда мы со свекровью остаемся один на один. Мне кажется, что она из меня все силы вытягивает. А вот сейчас ушла и так легко дышится. Анна оборвала сама себя. Чего она говорит-то. Ведь Клавдия мать ее Пашки. Он ее любит. Еще и неизвестно, кого больше, мать или ее, Анну. Она испуганно глянула на мужа. Вдруг обиделся. Но тот может не обратил внимания на то, что сказала Анна или сделал вид, что не расслышал...

Вечером Клавдия объявила за ужином, что завтра а город поедет. Она еще днем начала собираться. Припасла чистую одежду, принесла из чулана бостоновый пиджачок, который надевала только по великим праздникам, боялась, как бы не замарать. У нее сердце коробом вело от того, что придется ехать в нем. Уж больно жалко. Вещь то дорогая. Просто не было больше подходящей одежды. Теплая кофта вся замусолена, стыдно в такой в городе появляться. Примут еще за нищенку. Всесезонная фуфайка, в которой ходила и зимой, и летом была почти новая, только вот как-то вроде стыдно в ней по городу ходить...

Анна проснулась утром рано, поднялась, выглянула в окошко. Улица будто умылась за ночь. Даже листья на деревьях зеленее стали. На кухне было тихо. Клавдия не гремела ухватами. Видно в огород вышла, проверить, не наделал ли дождь беды там. Вон какой хлестал. Видно так и было. Вскоре скрипнула дверь и вернулась Клавдия. Сперва что-то бурчала про себя у печи, а потом не выдержала. - Паш, все бы вам спать. Никакой заботушки нету на осырок поглядеть. Дождище-то лил какой. Как не поглядеть, что там делается...

Лето катилось под горку, как колесо от телеги. Августовское солнце еще не сдавалось. Стояли жаркие деньки. Но жара эта была другая, мягкая, не обжигающая. В такую жару уже не хотелось бежать на речку купаться, хотелось просто подставить лицо солнышку и принимать его тепло. Анна заканчивала красить рамы в своем классе и радовалась теплому дню. В класс зашли Марья Васильевна и Елена Петровна. - Ну и молодец ты, Анна Дмитриевна. Как ловко у тебя получается и стекла краской не измазала. Наша-то пора прошла...

Побежали летние деньки, один за другим. Анна привыкала к новой жизни. Удивлялась, что даже к любимому Пашке приходилось привыкать да приноравливаться. Она-то думала, что все про него знает, ан нет, оказывается. Постепенно, изо дня в день, она узнавала, что любит Пашка на завтрак, какую кашу ест с аппетитом, а от какой нос воротит, но все равно ест, деваться некуда, что сварили то и ешь, когда спать ложится, на каком боку любит спать. Да разве перечислишь все мелочи, которые пришлось узнавать молодой жене в доме мужа...

Пашка с Гринькой шагали по залитой солнышком улице. Было не жарко, в самый раз. И ветерок лицо обдувал. Живи да радуйся. Только Пашка какой-то задумчивый шел, совсем не похож на счастливого молодожена. Гринька посмотрел на него повнимательнее. Припомнил, какой был друг, когда они записывались с Анной в сельсовете. Прямо светился весь. А тут совсем другой. - Панька, а ну выкладывай, что у тебя приключилось. Ты как туча черная идешь. Пашка сперва отмахнулся, не хотелось про свою тревогу говорить...

Только оказавшись наконец-то на улице, Анна вздохнула свободно. Они шли с Пашкой взявшись за руки, словно школьники. Анна хотела сразу же высказать мужу, все, о чем она думала сегодняшней ночью. О Клавдие, об ее льдинках в глазах, о том, что уж больно ласковая она стала в одночасье. Но на улице было так хорошо, свежий ветерок обдувал лица, солнышко обещало с раннего утра, что день сегодня будет жарким. Так хорошо! Поэтому ей и не хотелось начинать разговор о неприятном. Знала, что Пашка начнет...

Они подошли к Зыковскому дому. Клавдия распахнула дверь, в избе было чисто, нарядно, на столе постелена вышитая скатерть, самовар, пироги, прикрыты белым рушником.. Было видно, что Клавдия ждала молодых, приготовилась их встречать. - Проходите, - пригласила она, и голос ее стал тише, теплее. - Вот здесь и будете жить. Я вам кровать свою отдала. Там комод, занавески новые повесила. Сама на Пашином топчане примощусь. Мне много не надо. Летом-то в чулане спать буду, чтоб вам не мешать, зимой-то больше на печи...

Май отшумел последними грозами, обмыл землю теплыми ливнями, и к июню травы стояли высокие, местами по пояс, сочные, яркие, пахнущие медом и чем-то еще неуловимым, тем, что бывает только в короткую пору между весной и летом, когда все только начинается, когда все только проснулось, начало дышать и расти. В Ветлянке знали: третьего июня играют две свадьбы. Не потому, что дата какая-то особая, просто так совпало. Молодые даже не сговаривались. Узнали, когда уже все решено было и у тех, и у других...

Манефе с утра не спалось. Печь истопила, все дела приделала утренние и села у окошка. Ждала. Никифор обещал утром зайти перед работой. Хотел с Веркой поговорить, рассказать дочке о своих намерениях. Вот и переживала Манефа. Что девка ему скажет. А ну, как заартачится. Кто их молодых разберет. Попадет шлея под хвост. Она уж вроде уговорила Никифора к ней перебраться. Только он все раздумывал, как Верка-то одна останется. Тяжело ей будет хозяйство одной вести. Молодая еще, что ни говори. По дороге в этот утренний час спешили люди...

Верка пришла домой позднее поздного. Уже пропели петухи, объявили всему миру, что утро нового дня начинается. Она осторожно открыла дверь, чтоб не скрипнула, боялась разбудить отца. Он даже в этот праздничный день в клуб не пошел, сослался на то, что праздновать ему некогда, дел невпроворот. Она и не настаивала. Понятное дело, посевная. Трактор, чай, свой пойдет обихаживать. Он и вправду, позавтракал и начал собираться. Она удивилась, что рубаху чистую надел. - Тятенька, ты чего вырядился-то Все одно весь изварзаешься, а рубаха новая...

Апрель радовал жителей Ветлянки. Природа словно извинялась за суровую зиму, за вьюги да метели. Солнце припекало по-летнему, снег сошел окончательно, обнажив прошлогоднюю траву, и по низинам запахло прелью и молодой зеленью. Деревня готовилась к Первомаю, празднику, который здесь любили не меньше Нового года. Красные флаги шили из кумача, транспаранты красили белилами, а в клубе каждый вечер гремела гармонь, репетировали концерт. Костя, завклубом и секретарь комсомольской организации, носился как угорелый...