Пунктир судьбы. Роман. Глава одиннадцатая.
Начало, первая глава * * * Предыдущая, десятая глава
Мира зашла в уютное заведение, пахнущее свежей выпечкой и молотыми кофейными зёрнами. Ароматы обволакивали её с головой — ваниль, корица, жареные орешки, что-то сладкое и тягучее, от чего во рту появлялось непривычное слюноотделение. Она сразу заметила маму за отдалённым столиком у окна — та сидела, выпрямив спину, как королева на приёме, и смотрела куда-то в сторону. Мира направилась к ней, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, и попыталась выдавить из себя улыбку — получилось криво, натянуто, скорее похоже на гримасу боли, чем на приветствие.
Мама недавно постриглась. Её волосы теперь едва касались плеч, тонкими, поредевшими кончиками. Она покрасилась в медовый цвет, хотя всегда была блондинкой и гордилась своим пепельным оттенком, который, по её словам, достался ей от бабушки-немки.
— Привет, милая! — мама вскинула голову, и её глаза оценивающе скользнули по Мире с головы до ног. — Ты так похудела… Или мне кажется? — Она наклонила голову набок, прищурилась. — Смотри-ка, какие синяки под глазами! Совсем изводишь себя работой?
Мира покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается привычная горечь. Она поставила локти на столешницу — пластик был прохладным и скользким — и посмотрела на кофе в маминой чашке.
— Итак, — Мира выпрямилась, — ты хотела поговорить… О чём?
— А что, я уже не могу просто встретиться и поговорить с родной дочерью? — мама деланно возмутилась, театрально всплеснув руками. — Вот те раз!
Мира промолчала, хотя внутри всё кипело. Ей так хотелось сказать, что раньше мать никогда не тянуло «пообщаться с дочерью» так же сильно, как в этот раз. Раньше были только дежурные звонки по праздникам, короткие смс «как дела?» и переводы денег, которые мама принимала как должное.
— Я не могу смотреть на то, как тебя душит обида пятилетней давности, — мама подалась вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота. — Вольский бросил Клару, она осталась одна, беременная!
Мама сделала акцент на последнем слове — выделила его интонацией, почти выкрикнула, и Миру перекосило от этого, как от зубной боли. Слово «беременная» прозвучало как укор, как напоминание о том, чего Мира была лишена, а теперь получила сестра.
— Не пора ли зарыть топор войны? — закончила мать, откидываясь на спинку стула.
— И что? Статус беременной делает её особенной? — Мира почувствовала, как раздражение поднимается в ней, и её голос стал резче и твёрже. — Я тоже была беременна, мама… — Она сделала паузу, сглотнула горькую слюну. — До того момента, пока Клара наглым образом не влезла в мою жизнь.
— Не она, так кто-то другой, — мама снова всплеснула руками, и на её запястьях блеснули новые золотые браслеты. — Борис просто такой человек! Он бабник! Кобелииинааа! Вот кто твой бывший муж! — Мать почти кричала, и несколько посетителей кафе обернулись на их столик. — И Клара уже понесла наказание. Она страдает, Мира! Ты бы видела её!
Мира сглотнула ком, подступивший к горлу. Она хотела ответить, сказать что-то едкое, но в этот момент к столику подошла официантка с блокнотом в руках.
— Мне, пожалуйста, некрепкий сладкий чай и булочку с корицей, — Мира даже не взглянула на меню, сделала заказ, механически, не думая, и снова перевела взгляд на мать.
Та сидела, горделиво выпрямившись, и вся кипела возмущением за младшую дочку. Она и впрямь хотела, чтобы Мира вот так просто простила сестру? Чтобы приняла её с распростёртыми объятиями?
— Я больше не хочу говорить о Кларе, — Мира старалась держать голос ровным, но он предательски дрожал. — Я предупреждала — у меня больше нет сестры!
— Не смей так говорить! — мама почти закричала, и несколько голов снова повернулись в их сторону. Она принялась нервно постукивать подушечками пальцев по столешнице.
Мира обратила внимание на её дорогой маникюр. Свежий, идеальный, с каким-то замысловатым дизайном — блестящие стразы и нежно-розовый лак. И браслеты, и кольцо с крупным камнем на безымянном пальце. И поняла: в деньгах у них на самом деле нет нужды. Мама живёт хорошо, очень хорошо, судя по всему. А значит, Мире следует делать меньше переводов — копить, откладывать на счёт в банке, потому что помощи с ребёнком она не увидит и даже не ждёт. Ни от мамы, ни от Клары, ни от Вольского. Она со всем справится сама.
— Мама, — Мира выпрямилась и посмотрела матери прямо в глаза, — я пришла сюда только с одной целью. Я хочу, чтобы ты дала мне номер телефона отца или его домашний адрес. Я хочу встретиться с ним.
Мама багровела на глазах — лицо налилось краснотой, на шее вздулась жилка. Она кривила губы, всем видом давая понять, что ей затея дочери совершенно не нравится. Но Миру это уже не волновало. Мать, как минимум, могла бы поинтересоваться её здоровьем для начала — как она себя чувствует, не болит ли что, не нужно ли чего. Но не стала этого делать. Сразу перешла к разговору о Кларе и топтанию по больным мозолям, как будто других тем для разговора и не существовало.
— Зачем тебе нужно с ним встречаться? — мама процедила слова сквозь зубы. — Он бросил тебя маленькой. Если бы не Денис… Я не знаю, что было бы со мной и с тобой тоже.
— Бросил? — Мира переспросила, и в её голосе зазвучали ледяные нотки. — До или после того, как узнал, что ты беременна от Дениса?
Отношения между ней и отчимом никогда даже приятельские не напоминали. Он был вежлив, холоден и равнодушен. Мире всегда казалось, словно он молится богам, чтобы её не стало — чтобы исчезла, испарилась, растворилась в воздухе, не мешая им строить идеальную семью. А мама — мама ненавидела её за то, что она напоминала о прошлом, о неудачном браке, о первом мужчине, который не оправдал надежд.
— Да как ты смеешь так говорить со мной, Мира? — мама шмыгнула носом, и в её глазах блеснули слёзы — искренние или наигранные, Мира не могла разобрать.
Мира вздохнула.
— Ладно… — она пожала плечами и опустила взгляд на столешницу. — Прости. День не задался.
Она была воспитана так, что к осознанному возрасту прекрасно понимала: какой бы ни была мама, она всегда останется человеком, подарившим ей жизнь. Она не выбросила её на улицу, не отдала в детский дом, не сдала в интернат. Мира росла в семье — пусть и не ощущала себя любимой дочерью, пусть всегда чувствовала себя лишней. Но она была благодарна матери за это. За крышу над головой. За еду. За то, что от нее не отказались и продолжала воспитывать.
— Я не дам тебе номер телефона твоего отца, Мирослава, — мама выпрямилась, и её голос зазвучал твёрдо и непреклонно. — У меня его даже и нет. А если бы и был… Не дала бы. Этот человек бросил тебя, а ты хочешь к нему пойти на поклон?
Слова причинили боль — тупую, ноющую, которая разлилась где-то в груди, заставив сердце сжаться. Мира достала из кошелька пятьсот рублей и положила на столешницу — больше заказанные чай и булочка точно не стоили, — а потом, не попрощавшись, резко встала и быстрым шагом направилась к выходу.
Почему-то именно сейчас её захлестнула такая сильная обида, такая горячая, невыносимая волна, что она просто не могла сдержать эмоции внутри себя. Слёзы навернулись на глаза, защипали, обожгли щёки.
— Мира, мы не договорили! — донеслось сзади, но Мира не обернулась.
Она смаргивала слёзы, вытирала щёки тыльными сторонами ладоней, чувствуя, как размазывается тушь, и вышла на улицу. Так и знала, что встреча с мамой ничего хорошего ей не принесёт. Знала, но всё равно пошла. Теперь ругала себя за это. Она не умела говорить матери нет, а давно следовало сделать это, чтобы ею перестали пользоваться.
На парковке женщина заметила Ивана Александровича, стоявшего у своего внедорожника. Мира понятия не имела, что он здесь делает, но они пересеклись взглядами. И когда она поймала на его губах улыбку — странную, неуверенную, почти смущённую, — она вдруг почувствовала, что не хочет убегать. Хотя бы на секунду захотелось задержаться.
Она направилась к новому боссу, надеясь, что выглядит не слишком ужасно.
— Мирослава, — произнёс Иван с улыбкой на губах. — Как неожиданно видеть вас здесь…
— Поверьте, мне тоже, — Мира заставила себя улыбнуться — получилось криво, жалко, но лучше, чем ничего. — Вы как сюда попали? Или каждый день приезжаете сюда отобедать из-за вкусных булочек?
— Вы плакали, — сказал Иван, не отвечая на заданный ему вопрос. В его голосе не было насмешки, только спокойная констатация факта.
— Бывает… — Мира шмыгнула носом и потупила взгляд. — Гормоны шалят. Такое состояние нормальное для беременных.
— Для беременных? — переспросил Иван, и в его голосе послышалось что-то странное — то ли удивление, то ли недоверие.
Но Мира не успела ответить — сзади раздался крик:
— Мира, что за бред ты несёшь?
Она обернулась и увидела маму, которая каким-то чудом успела так быстро догнать её. Видимо, выбежала следом, накинув пальто на плечи. Мира схватилась за голову руками — ей захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Только этого разговора ей сейчас и не хватало.
— От кого ты беременна? — мама подошла ближе, её голос звучал настойчиво. Женщина не обращала внимание на постороннего, ничуть не стеснялась, словно говорил не на личную тему, а о чём-то обыденном.
— Это только моё дело! Иван Александрович, — она повернулась к боссу и постаралась взять себя в руки, — прошу прощения.
Мира не могла сейчас оставаться и разговаривать дальше — ни с мамой, ни с новым боссом. Ей нужно было успокоиться, привести мысли в порядок, остаться одной, выпить воды, поплакать, если хочется. Она спешно направилась к своей машине, покачала головой, давая маме знак, что разговор окончен.
***
Иван смотрел на женщину, которая сверлила взглядом спину удаляющейся Мирославы, и думал, кто она такая. Ей было лет пятьдесят, не меньше — об этом говорили проступающая на висках седина, которую не брала никакая краска для волос, и мелкие морщинки у уголков глаз — «гусиные лапки», выдающие возраст. Выглядела она хорошо для своих лет, даже слишком хорошо — ухоженная, подтянутая, в дорогой одежде.
Мирослава вырулила машину с парковки, и женщина перевела взгляд на Ивана, чуть вздёрнув свой заострённый подбородок. Её форма лица напоминала сердечко — узкий подбородок, широкий лоб, высокие скулы. И у Ивана сразу пробежала ассоциация с червовой королевой из «Алисы в Стране чудес» — такой же властный, холодный, надменный взгляд. Брови были выщипаны в тонкие, почти невидимые дужки, и Ивана аж передёрнуло. Он всегда был за естественность — не в смысле «растить дремучий лес над глазами», если у женщины повышенная растительность, конечно, но и такие тонкие ниточки, нарисованные карандашом, наблюдать было не особо приятно.
— Вы её oceменитeль? — спросила незнакомка, кривя свои узкие, поджатые губы.
— Простите?! — Иван оторопел от такого вопроса. Он ожидал чего угодно — претензий, угроз, требований, — но только не этого.
— Мира сказала, что беременна. От вас? — женщина склонила голову набок и прищурилась, как кошка перед прыжком.
— А вы, извините, кто такая, чтобы задавать мне подобные вопросы? — Иван почувствовал, как внутри поднимается раздражение.
— Я её мать! — женщина выпрямилась, и её глаза сверкнули. — И мне важно знать, от кого беременна моя дочь: от вас или снова от Вольского?!
Ивана передёрнуло от этого «снова». Мда… По поведению этой «барби» он делал выводы, что с мамой Мире как-то не очень повезло. Эта женщина — она готова вот так просто, сходу, обсуждать беременность собственной дочери с человеком, которого видит впервые? Она даже не знала его имени, даже не представилась. Он был просто «осеменителем», «мужчиной», который, возможно, сделал её дочь беременной. И это при том, что Мира назвала его по имени-отчеству при ней — Иван Александрович. Значит, мать не слушала или не хотела слушать.
— Плохая, значит, мать, — Иван позволил себе циничную усмешку, — раз понятия не имеете, от кого беременна ваша дочь. — Он посмотрел на женщину сверху вниз — разница в росте была приличная, и он этим воспользовался. — Прошу прощения, но если вы не отойдёте с дороги и не дадите мне выехать, то превратитесь в кеглю.
Он развернулся, открыл дверь машины и сел в салон, слушая возмущённые охи и ахи, доносящиеся ему в спину. Сбивать он её, конечно, не собирался — ему ещё бы срока не хватало, но припугнуть — да. Хватило уже женщины Вольского. Он не желал выслушивать какую-то самозванку-мать, которой даже дочь ничего не рассказывала.
Иван выехал с парковки и направился в сторону «Атланты». С Мирославой они так и не обсудили её перевод, а это было важнее, чем весь этот семейный скандал на парковке. Кроме того, она села за руль в растрёпанных чувствах — это было заметно невооружённым глазом, — и внутри Ивана поселилась тревога. Вообще, беременным можно водить машину? Он не знал. И от этого незнания становилось только тревожнее.
Он думал о её беременности, сопоставлял шквал вопросов от матери со словами девицы Вольского. И теперь склонялся больше к тому, чтобы верить удивлению матери. Ведь мать точно знала бы о бесплодии дочери, если таковое имело место — это такие вещи, которые скрыть невозможно, особенно когда речь идёт о потере ребёнка и последующем диагнозе. Или нет? Или Клара была права, и Мира врала всем, прикрываясь несуществующей беременностью, как щитом?
Иван мотнул головой, отгоняя наваждение. Он перевёл мысли в рабочее русло, заставляя себя думать о документах, отчётах, планах на строительство нового квартала. Ему в последнюю очередь следовало разбираться — лжёт Мира или нет. Он не копался в нижнем белье каждого сотрудника, не проверял подноготную каждого подчинённого. У него были другие задачи, другие заботы. Он уже почти убедил себя, что если беременности нет, то ей можно выдать премию за сообразительность — за то, как ловко она поняла, как удержаться на работе, какой аргумент применить, чтобы не оказаться на улице.
Мужчина остановился на парковке «Атланты» и какое-то время сидел в машине, глядя на вывеску, на знакомое здание, на мелькающие за окнами силуэты. Он успел подумать о том, что Мирославе тяжело будет покидать это привычное местечко. Она создавала его с нуля, вкладывала душу, силы, время. А теперь должна была всё бросить и переехать к нему, под его крыло, в незнакомое помещение, к чужим людям. Впрочем, в первую очередь Ивана должна была волновать стабильность окупаемости его вложений — трезвая голова на плечах, холодный расчёт и никаких сантиментов. Это было превыше всего в таких вопросах.
Он вышел из машины и направился к зданию. И в эту секунду на небе раскатился гром — такой мощный, что, казалось, дрогнула земля. Сверкнула молния, разрезав серое небо надвое, и дождь начал лить как из ведра. Иван успел добежать до дверей, но промок насквозь.
— Иван Александрович! — администратор на ресепшене тут же вскочила с кресла, её лицо выражало смесь удивления и растерянности. — Вам может кофе налить?
— Нет. Спасибо, — отрезал Иван, чувствуя, как вода стекает по спине и наполняет ботинки. — Мирослава у себя?
— Мирослава Евгеньевна у себя, — осторожно ответила девушка. — Но она просила не беспокоить.
Иван зыркнул на неё таким взглядом, что она моментально замолчала, съёжилась и присела на своё место, потягиваясь рукой к телефонной трубке — сообщить собралась. Игнорируя её порывы, он направился к кабинету Мирославы, постучался и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.
— Иван Александрович, — Мирослава явно была удивлена этим визитом.
Иван заметил, как она вздрогнула — и он понял, что выглядит ужасно. Даже она, обычно сдержанная и невозмутимая, вскочила, как по стойке «смирно», стоило ему только появиться.
— Погода надо мной пошутила, — буркнул он, закатывая глаза на секунду и запуская пятерню во влажные, тяжелые волосы. — Или у вас тут детекторы установлены, чтобы обдать меня с головы до ног?
С губ Мирославы сорвался смешок — короткий, удивлённый, почти испуганный. Иван заметил красноту её глаз — такую яркую, болезненную, которая не просто говорила, а кричала о том, что женщина недавно плакала. И плакала сильно.
— Я сейчас вам фен дам, — сказала она, и в её голосе послышалась забота. — Присаживайтесь!
Она подошла к шкафчику, стоящему в углу кабинета рядом с окном, и достала оттуда фен — компактный, дорогой, судя по виду, фирменный. Серьёзно? У неё тут и такие штучки есть? Хотя для такой переменчивой погоды самое оно. Может, у них такие казусы частенько случаются?.. Иван плюхнулся на стул, окидывая взглядом идеальный порядок на рабочем столе Мирославы: папки сложены стопками, ручки стоят в подставке, в углу — маленькая фигурка слоника, приносящего удачу.
Не то, что у него. Его стол больше напоминал поле боя.
— Не стоит беспокоиться, — ответил Иван, убирая мокрую прядь со лба. — Высохну.
Но Мирослава всё равно протянула ему фен, приблизившись так близко, что он снова почувствовал её запах. Она наклонилась, чтобы включить прибор в розетку, и Иван невольно залип взглядом на её фигуре — изгиб спины, тонкая талия, длинные волосы, струящиеся по плечам. Он тут же отвёл взгляд в сторону, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— А как им пользоваться? — спросил он, чтобы отвлечься, и бессмысленно потыкал то на одну, то на другую кнопки.
— Тут нет ничего сложного, — Мирослава улыбнулась — впервые за весь день по-настоящему, без надрыва и горечи, — и протянула руку. — Вот, смотрите!
Она взяла фен у него из рук, и их пальцы соприкоснулись. Её пальцы были прохладными, чуть влажными, и Ивана словно током ударило. Он шумно выдохнул и посмотрел на женщину: Мира тоже подняла голову, и их взгляды пересеклись, задерживаясь друг на друге долгие секунды. Но от наваждения Мирослава отошла первой — тут же принялась показывать кнопки, деловито, как учительница на уроке труда:
— Вот эта задаёт скорость, а эта включает или выключает.
Иван кивнул, взял фен и включил его, направляя тёплый воздух на волосы. Странное ощущение — сидеть в чужом кабинете, сушить волосы чужим феном и чувствовать себя при этом почти… уютно.
Мирослава отошла к своему столу, но вдруг задержалась на секунду, опираясь рукой о столешницу, а второй хватаясь за живот. С её губ сорвался крик — негромкий, но пронзительный, полный боли и испуга.
Иван бросился к ней, роняя работающий фен на пол. Тот зажужжал, запрыгал, оставшись лежать на ковролине, но Ивана это совсем не заботило. Перед глазами возникла страшная картина из прошлого — Лена, его Лена, вот так же схватилась за голову у кухонного стола, закричала и потеряла сознание. Мира побледнела, а на её губах появилась нездоровая синева.
Его начало колотить — крупная, неудержимая дрожь охватила всё тело. Зубы застучали друг о дружку. Иван смотрел на Миру, которая хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и трясущимися пальцами набирал номер телефона скорой помощи.
— Держитесь, — прошептал он, хотя не был уверен, что она его слышит. — Пожалуйста, держитесь.