Говорят, от судьбы не уйдешь. Особенно если твоя судьба — зеленоглазая ведьмина пленница.
Гришка думал, что спасает деревню, избавляясь от прислужницы старой колдуньи. Но вместо этого он нечаянно снял проклятие с невероятной красавицы, десятилетиями запертой в кошачьей шкуре. Лина свободна, наделена древней силой и намерена остаться с Гришкой навсегда. Но как спрятать волшебное существо в глухой деревне? И что будет, когда разъяренная ведьма придет за своим имуществом?
Тьма и холод сомкнулись, выжимая из лёгких последний воздух. Гришка дёрнулся раз, другой, но ледяная хватка на горле вцепилась намертво, увлекая его всё глубже в вязкую бездну омута. Сознание начало гаснуть, перед глазами поплыли радужные круги, а злорадный хохот в голове превратился в оглушающий гул…
Он уже простился с жизнью, когда хватка вдруг ослабла.
Словно невидимая сила подхватила его и вытолкнула на поверхность.
Гришка судорожно глотнул воздуха, захлёбываясь и кашляя. Он не понимал, что происходит, но инстинктивно забарахтался, гребя к берегу.
И тут чьи-то сильные, но на удивление нежные руки подхватили его под мышки и с легкостью выволокли на мокрую траву.
Он лежал на спине, дрожа всем телом, не в силах открыть глаза. Вода стекала с волос, изо рта текли остатки речной тины.
Он был жив. Это казалось невероятным.
— А ты крепче, чем я думала, — раздался над ним мелодичный, чуть насмешливый женский голос.
Тот самый голос, что только что злорадно хохотал в его голове, но теперь очищенный от злобы, ставший чистым и глубоким, как лесное озеро.
Гришка с трудом разлепил веки. Над ним, в ореоле лунного света, пробившегося сквозь тучи, склонилась девушка.
И такая она была красивая, что у него перехватило дыхание.
Длинные, чёрные, как смоль волосы, мокрыми прядями разметались по плечам. Кожа бледная, почти светящаяся.
А глаза...
Огромные, зелёные, как летняя листва после дождя, смотрели на него с любопытством и какой-то непонятной нежностью.
На ней не было одежды, лишь волосы прикрывали её стройное тело, словно сотканное из ночи черное покрывало.
Гришка молчал, не в силах вымолвить ни слова. Это была она. Та, что только что пыталась его утопить.
— Чего молчишь? — девушка улыбнулась, и в уголках её губ появились очаровательные ямочки. — Языка лишился от страха? Или от красоты моей?
Она провела прохладной ладонью по его щеке, стирая грязь.
Её прикосновение было лёгким, как крыло бабочки…
Но по телу Гришки пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом.
— Ты... кто? — наконец, выдавил из себя он, всё ещё не веря своим глазам.
— Я? — она рассмеялась тихим, переливчатым смехом. — Разве ты не узнаёшь? Ты ведь только что меня топить пытался.
— Кошка?!
— Да. Но тем самым ты меня из векового плена вызволил.
Она села рядом, обхватив колени руками. Лунный свет скользил по её гладкой спине и плечам.
— Но как... ты же кошка?.. — прошептал Гришка.
— Была кошка. Служила старой ведьме, потом её внучке. От бабки к другой бабке, от ведьмы к ведьме. Они мой облик забрали, а силу себе взяли. Думали, вечно так будет. А ты, Гришенька, камень отворотный в воду бросил. Камень тот не меня убил, а узы порвал, что меня с хозяйкой связывали. Сила моя ко мне вернулась, — она повела плечом, и Гришка увидел на нём тонкий белый шрам – след от камня еще молодой тогда соседки Степаниды. — А за то, что ты меня вытащил, когда я просила... я тебя почти простила.
— Почти? — хрипло переспросил он, приподнимаясь на локтях.
— Да, хотела утопить, — просто призналась она. — За обиду, за страх, за то, что послушал старую каргу Степаниду. Но потом... — она пристально взглянула ему в глаза, и её взгляд стал серьёзным. — Посмотрела я на тебя, пока ты барахтался... Жалко стало. Глаза у тебя добрые, хоть и дурень ты деревенский. Но красивый... Негоже такому на дне омута лежать, раков кормить.
Она снова улыбнулась, но на этот раз как-то застенчиво.
— В последний миг передумала. Понравился ты мне, Гриша. Сильно понравился.
Гришка смотрел на неё, и страх медленно отступал, уступая место чему-то новому, будоражащему. Он смотрел на её лицо, на изгиб шеи, на капли воды, блестевшие на её коже, как алмазы, и понимал, что никогда в жизни не видел никого прекраснее. Ни Малашка, ни какая другая деревенская девка не могла сравниться с этим ночным колдовским чудом.
— Как... как звать-то тебя? — спросил он, сам не узнавая свой охрипший голос.
Красавица задумалась на мгновение, склонив голову.
— У меня много имён. Но все они остались там – в прошлом. Можешь звать меня... Тиной. Потому что вытащил ты меня из тины. Хотя, нет – это слишком мрачно. Лучше Линой, — она снова рассмеялась. — Ну, что, Григорий, лекарь душ заблудших и спаситель деревни своей? Не замёрз? Может, согреть тебя?
Она подалась вперёд, и её мокрые волосы коснулись его груди. Её зелёные глаза заглянули ему в самую душу, и в их глубине он увидел не угрозу, а обещание.
Обещание чего-то дикого, неизведанного и пьяняще-сладкого, как сама эта августовская ночь.
И лишь тут Гришка понял, что приворот, которого он так боялся, свершился. Только без всякой ворожбы, без мертвецов и ведьминых нашептываний.
Он опять тонул. Но уже не в омуте, а в её колдовских глазах.
Гришка не успел ни согласиться, ни отказаться. Лина подалась к нему так плавно и бесшумно, как кошка перед затяжным прыжком.
Её прохладные руки легли ему на плечи, а потом она прижалась к нему всем телом. И в тот же миг Гришку пронзило неземное тепло.
Это было не тепло человеческого тела и не жар огня. Это была живая пульсирующая теплота, которая растекалась по его застывшим жилам, прогоняя не только холод омута, но и липкий, въевшийся в душу страх.
Дрожь вдруг прекратилась. Вместо неё по телу разлилась сладкая пьянящая истома.
От её мокрых волос пахло не тиной, а ночными фиалками и озоном после грозы.
В голове его не осталось ни мыслей о грехе, ни страха перед нечистой силой, ни воспоминаний о предостережениях Степаниды. Только эта девушка, это невероятное тепло и гулкий стук собственного сердца.
— Вот так, — прошептала она ему в самое ухо, и её дыхание обожгло кожу. — Теперь не замёрзнешь.
Он нерешительно обнял её в ответ, ощущая под пальцами гладкую прохладную кожу.
Его рука коснулась того самого места на плече, где был шрам от камня, которым хвалилась Степанида.
Кожа там была нежной и абсолютно гладкой.
Но как?.. Он же сам только что видел шрам.
А может, его просто подвело зрение?..
Что это: старуха солгала или ошиблась?..
Или… всё было куда сложнее, чем он мог себе даже представить.
Они лежали так долго... под покровом любви и сладким дурманом нежной ласки…
В тишине, нарушаемой лишь стрекотом сверчков и тихим плеском воды.
Ночь перестала быть враждебной. Она стала их укрытием, их колыбелью.
— Куда ж ты теперь? — наконец, спросил Гришка, возвращаясь в реальность. — Не пойдёшь же так по деревне...
Лина отстранилась, но рук с его плеч не убрала. В её зелёных глазах блеснули лукавые искорки.
— Деревня? Мне не нужна деревня. И люди мне не нужны. Теперь у меня есть ты. Ты меня освободил, тебе меня и беречь. Таков закон.
— Какой ещё закон? — оторопел Гришка.
— Колдовской... древний, — просто ответила она. — Куда ты – туда и я. Отныне твоя тень — это я. Твой дом — мой дом.
Парень похолодел от осознания. Он не просто спас её – он привязал её к себе на век.
Или себя к ней...
Он посмотрел на её обнажённое тело, на стелящиеся по траве мокрые волосы и понял, что она права – он не может теперь её оставить.
Но и привести в дом к матери — безумие.
В этот миг небо на востоке начало медленно светлеть, окрашиваясь в серые предрассветные блики.
Прокричала первая, ещё сонная птица.
— Светает, — с тревогой сказал Гришка. — Нам нельзя здесь оставаться. Увидят.
— Если надо, я снова могу стать кошкой, — предложила Лина, и в её голосе не было ни тени сомнения или страха. — Чёрной, как ночь, с глазами цвета изумруда. И никто меня не заметит.
— Нет! — резко ответил Гришка, сам удивившись своей настойчивости.
Образ девушки, снова обращающейся в бессловесную тварь, которую можно засунуть в мешок, был ему невыносим.
— Нет. Оставайся такой как есть. Я... я что-нибудь придумаю.
Мысли в его голове метались, словно вспугнутые воробьи.
«Сарай? Сеновал? Нет, там найдут...»
И тут его осенило.
— Банька! — прошептал он. — Старая банька на задах нашего огорода. Ее сто лет не топили, стоит за крапивой, никто туда не ходит. Пойдём! Быстро!
Он поднялся, помог ей встать.
И тут на мгновение он снова замер, поражённый её дикой, почти первозданной красотой в легком тумане и сером свете нарождающегося дня.
Схватив свою рубаху, он накинул её Лине на плечи.
Ткань едва прикрывала её, но это было лучше, чем ничего.
— Идём, пока вся деревня не проснулась.
Они крались вдоль реки, пригибаясь в туманной дымке, вздымающейся и парящей у воды.
Лина двигалась абсолютно бесшумно, ступая босыми ногами по росистой траве так легко, словно не касалась земли.
Гришка же, неуклюжий и громкий, лишь настороженно оглядывался.
Вот и их огород. Он провёл её мимо грядок к покосившейся, вросшей в землю баньке.
Дверь заскрипела жалобно, но впустила их в затхлый полумрак, пахнущий старым деревом, пылью и сухими вениками.
— Сиди здесь. Тихо, как мышь, — прошептал он. — Я принесу еды и одёжку какую-нибудь. И ни звука, слышишь?
Лина кивнула. В полутьме её глаза сверкали зелёным фосфорическим светом. Она выглядела здесь, в этом заброшенном месте… абсолютно своей. Словно сказочный загадочный призрак этой старой бани.
Гришка выскользнул наружу и, пригибаясь, побежал к дому.
Деревня уже просыпалась. Где-то промычал телёнок, хлопнула дверь, из трубы на избе Степаниды потянулся первый дымок.
Старуха встала спозаранку, наверняка жаждет долгожданных вестей.
Он пробрался в свои сени, стараясь не разбудить мать.
Сердце колотилось. Всё перевернулось. Ещё вчера он был простым деревенским парнем, а сегодня: укрыватель волшебного существа, враг ведьмы и обманщик всей деревни.
Он посмотрел в сторону избы Лукерьи. Там было темно и тихо.
Гришка нутром почуял, какая ярость сейчас, должно быть, клокочет в черной душе старой колдуньи, лишившейся своей силы.
А потом его взгляд упал на дом Степаниды.
Старуха, победившая ведьму его руками, ждала своего героя.
Гришка понял, что этой ночью он утопил в омуте не только кошку.
Он утопил свою прежнюю — простую и понятную жизнь.
И что всплывёт на её месте, не знал даже он сам.
Автор: Александр Бор.
Продолжение следует...