Он утопил ведьмину кошку — и освободил её.
Гришка думал, что спасает деревню от нечисти. Но вместо победы получил проклятие, бегство и девушку с глазами звёздной ночи, за которой охотится древняя ведьма. Теперь за ними идёт ярость, способная сжечь целую деревню, а единственное оружие Гришки — его сердце.
Прокравшись в дом, Гришка на цыпочках прошёл в горницу.
Мать спала на печи, тихо посапывая.
Он быстро схватил со стола краюху хлеба, кусок сала, завёрнутый в тряпицу, и кринку молока, оставленную на столе.
Затем он метнулся к сундуку, где хранились старые вещи, и вытащил оттуда длинную холщовую рубаху своей покойной сестры и старый, но чистый сарафан.
С этой добычей он так же тихо выскользнул из избы.
В баньке Лина сидела на широком полке, поджав под себя ноги.
В полумраке она казалась изваянием, вырезанным из лунного света.
Увидев Гришку, она не улыбнулась — лишь внимательно посмотрела на него своими огромными глазами.
— Вот, — прошептал он, протягивая еду и одежду. — Ешь. И оденься.
Она взяла хлеб и молоко, но смотрела на них с недоумением, словно видела впервые. Потом она отломила маленький кусочек и осторожно поднесла ко рту.
Гришка понял, что за долгие годы в кошачьем обличье она, должно быть, отвыкла от человеческой пищи.
Но голод взял своё. Она начала есть: жадно, но беззвучно, как дикий зверёк.
Гришка отвернулся, давая ей возможность спокойно поесть, а потом и одеться.
Через какое-то время за его спиной послышался шорох ткани.
— Я готова, — сказала она, немного погодя.
Он обернулся. В сестрином сарафане, который был ей чуть великоват, с волосами, кое-как собранными на затылке, она выглядела почти как обычная деревенская девушка.
Почти… Ни у одной девушки в Подлипках не было такой прямой величественной осанки, такой светящейся кожи и таких глаз, в которых, казалось, отражалась сама звездная ночь.
— Кто ты, Гриша? — вдруг спросила она, прервав молчание.
Её голос был тихим, но настойчивым.
— Почему ты полез в воду за той, кто могла тебя погубить? Другой бы убежал и перекрестился.
Гришка сел на порог, осторожно выглядывая сквозь щель в двери на просыпающуюся деревню.
— Сам не знаю, — честно признался он. — Жалко стало. Голос твой в голове... будто ребёнок плакал. Грех бы на душу взял, топить-то... Думал, хоть так искуплю.
— Ты не такой, как они, — тихо сказала Лина. — В них злоба и страх. А в тебе... жалость. Это редкое качество. И опасное.
Их разговор прервал скрип калитки. Гришка выглянул.
По улице, опираясь на палку, ковыляла Степанида.
Она шла прямиком к их дому.
— Чёрт, — выругался Гришка. — Старая идёт. За мной. Сиди здесь и не дыши. Что бы ни случилось — молчи.
Он выскользнул из баньки и поспешил навстречу старухе, стараясь выглядеть как можно более сонным и обыденным.
— Баба Степанида, чего тебе спозаранку-то не спится?
Старуха вперилась в него маленькими колючими глазками.
— А тебе, видать, хорошо спалось, соколик? — прошипела она. — Дело-то сделал?
— Сделал, — кивнул Гришка, стараясь не отводить взгляд. — Как ты и велела. С камнем. В омут.
На лице Степаниды расплылась беззубая, но торжествующая улыбка. Она победно оглянулась на избу Лукерьи, которая стояла тихая и, будто бы мёртвая.
— Я так и знала! Я чуяла! Как рукой сердце отпустило под утро! Даже дышать легче стало! Гришенька! Золотце! Вся деревня тебе теперь обязана! Ты нечисть извёл, спаситель ты наш!
Она хотела похлопать его по плечу, но Гришка инстинктивно отшатнулся. От её похвалы ему стало тошно.
— А Лукерья? — спросил он, чтобы перевести разговор.
— А что Лукерья? — злорадно хмыкнула Степанида. — Сидит теперь, как мышь под веником. Вся сила её в той кошке была. Я ж говорила! Без неё она — пустая баба – никчемная. Вот увидишь, захиреет теперь, ссохнется, как мухомор на жарком солнышке.
Она ещё что-то говорила, расхваливая Гришку и проклиная ведьму, но он её уже не слушал. Он смотрел на тёмные окна Лукерьиной избы и впервые почувствовал не страх, а что-то похожее на сострадание.
Он представил себе одинокую женщину, которая в одночасье лишилась всего: своей силы, своего волшебного помощника, своей сути. И сделал это он, Гришка, своими руками.
— Ну, я пойду, обрадую баб, — закончила Степанида и, довольная, заковыляла дальше по улице, уже издали крича встречной соседке:
«Аксинья, слыхала новость?.. Гришка-то наш Кондратьев... чего учудил…»
Гришка вернулся в баньку. Лина стояла у оконца и смотрела вслед удаляющейся старухе.
— Она врёт — она просто не знает, — тихо сказала Лина, не оборачиваясь.
— Чего? — не понял Гришка.
— Сила Лукерьи была не в кошке. Кошка была лишь проводником – ключом. Ее сила — в колдовской крови. И дар ее никуда не делся. Он просто заперт. Но это ненадолго. Когда ведьма в ярости, она найдёт другой ключ, чтобы открыть запертое. И её ярость сейчас не знает предела. А это очень плохо и опасно.
От её слов у Гришки по спине снова побежали мурашки.
— Что она сделает?
— Она начнет искать решение – да уже ищет. Рано или поздно она поймёт, что я не утонула, а освободилась. И тогда она будет искать меня. А когда найдёт... — Лина повернулась к нему, и в её глазах плескался холодный огонь. — Она убьёт тебя, Гриша. Медленно и мучительно. За то, что ты отнял её собственность. А меня заберёт обратно. И на этот раз запрёт так, что даже камень в омуте не поможет. Нам нужно уходить.
— Уходить? Куда? — растерялся Гришка. — Это мой дом, моя деревня.
— Больше нет, — отрезала Лина. — С той ночи, как ты послушал старуху Степаниду, у тебя нет дома. Есть только дорога… дальняя – почти бесконечная. И еще лютый враг, который идёт по твоему следу. Сегодня ночью, лишь сядет солнце, мы уйдём. В леса. Туда, где её сила не так велика. А до тех пор... молись, чтобы она не нашла нас раньше.
Гришка посмотрел на её серьёзное прекрасное лицо, потом перевёл взгляд на свою деревню, которая вдруг показалась ему чужой и смертельно опасной.
Он понял, что Лина права – обратной дороги не было.
А свершившийся приворот оказался не любовным томлением, а их общей судьбой, выкованной в ледяной воде омута – судьбой беглецов.
День тянулся мучительно долго. Гришка маялся во дворе, делая вид, что чинит телегу, но каждое его движение было наполнено тревогой.
Он постоянно косился то на запертую баньку, то на избу Лукерьи.
Оттуда не доносилось ни звука, на крыльцо никто не выходил.
И эта тишина пугала больше, чем крики и проклятья.
Степанида успела разнести новость по всей деревне.
Бабы, встречая Гришку, заговорщически ему подмигивали и шептались, называя «молодцом» и «избавителем». Мужики в кузне уважительно хлопали его по плечу.
Он стал героем, но чувствовал себя предателем и самозванцем. Каждый одобрительный взгляд обжигал его, как клеймо.
К обеду он снова прокрался в баню с едой.
Лина сидела на том же месте, неподвижная, как статуя.
— Она знает, — сказала она без предисловий, едва он вошёл.
— Откуда? — похолодел Гришка.
— Я чувствую её. Она уже ищет меня. Не глазами — нутром. Словно паук, что ощупывает паутину. Она тянется мыслями к реке, к омуту, но находит там только пустоту. И это сводит её с ума. Она не понимает, куда я исчезла. Но скоро поймёт, что искать надо не в воде, а на земле.
Гришка сел рядом. Воздух в баньке был тяжёлым и спёртым.
— Нам нужно хотя бы дождаться ночи, — повторил он, скорее для себя, чем для неё.
Время ползло. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тревожные багровые тона.
Гришка видел, как мать хлопочет у печи, и сердце его сжималось от тоски.
Как он объяснит ей свой уход? Написать записку? Сказать, что уезжает в город на заработки?
Любая ложь казалась неуклюжей и жалкой.
И тут случилось то, чего они боялись.
Дверь Лукерьиной избы с оглушительным грохотом распахнулась.
И на крыльцо выступила сама ведьма.
Она уже не была похожа на ту сгорбленную старуху, которую привыкла видеть деревня.
Лукерья стояла прямая, как натянутая вожжа. Её седые волосы были растрёпаны, а лицо искажено гримасой чистой незамутнённой ярости.
В руках она держала длинный чёрный посох.
Она не стала кричать или звать кого-то. Медленно, чеканя каждый шаг, она пошла по улице. Но не в сторону дома Кондратьевых...
Она направилась прямиком к избе Степаниды.
Гришка, наблюдавший за ней из-за поленницы, замер.
— Что она задумала? — прошептал он, хотя рядом никого не было.
Лукерья подошла к калитке Степаниды и со всей силы ударила по ней посохом.
К изумлению и ужасу Гришки, калитка разлетелась в щепки.
Степанида, услышав грохот, испуганная выскочила на крыльцо.
— Ты, чего, окаянная?! Совсем с ума сбрендила?! — взвизгнула она.
— Это ты её научила, старая змея, — пророкотал голос Лукерьи, низкий и сильный, совсем не старушечий. — Ты вложила ему в руки камень. Ты направила его. Ты думала, я не узнаю?
— Пошла прочь, ведьма проклятая! Силы-то у тебя больше нет! — храбрилась Степанида, но в голосе её уже слышался страх.
На это Лукерья лишь дико расхохоталась.
— Сила? Ты ничего не знаешь о силе, тупая сплетница. Ты отняла мой ключ, но я выкую новый. Прямо сейчас. Из твоей же лживой душонки!
Она вскинула посох и грозно направила его на Степаниду.
Гришка не увидел ни молнии, ни огня. Просто старуха-соседка вдруг замерла, и глаза её расширились от боли и ужаса.
Она схватилась за горло, словно её душили невидимые руки, захрипела и медленно, как подкошенный сноп, рухнула на крыльцо.
Деревня замерла. Бабы, выглядывавшие из окон, ахнули и поспешно закрестились.
Никто не смел выйти.
Лукерья обвела улицу тяжёлым взглядом.
— Где он?! — прорычала она, и голос её эхом разнёсся в наступившей тишине. — Где вор, что украл моё?! Выдайте мне его! Или я сожгу эту деревушку дотла, избу за избой!
Гришка понял, что это конец. Прятаться больше было нельзя.
Он — причина всего этого. И ему отвечать.
— Сиди здесь! — бросил он Лине, которая уже стояла у двери баньки, готовая выбежать. — Не выходи!
Не слушая её протестов, он вышел из-за поленницы и медленно пошёл навстречу ведьме.
— Я здесь, — сказал он громко, стараясь, чтобы голос его не дрожал. — Её не трогай. Она все равно уже померла.
Лукерья медленно повернулась к нему. Её глаза горели огнём ада.
— Вор, — прошипела она. — Она не померла! Я чую её на тебе. Её запах. Её тепло. Где она?! Ты спрятал её! Отдай!
— Нет, — твёрдо сказал Гришка, подходя ближе.
Он остановился в нескольких шагах от неё.
— Она теперь свободна. И ты её не получишь.
— Глупый мальчишка! — взревела Лукерья. — Ты не знаешь, с чем играешь! Ты обрёк себя на смерть!
Она замахнулась на него посохом.
Гришка зажмурился, ожидая удара или такого же невидимого удушья, как у Степаниды.
Но вместо этого за его спиной раздался яростный, почти звериный крик.
Дверь баньки распахнулась, и из неё вылетела Лина.
Она больше не была похожа на испуганную девушку в чужом сарафане. Её глаза горели таким же зелёным огнём, как и у ведьмы, волосы растрепались и, казалось, как нечто инородное, жили своей жизнью.
— Не тронь его, старая! — крикнула она.
Лукерья замерла, увидев её. На её лице ярость сменилась хищным и алчным восторгом.
— Нашлась... Сама пришла. Тупая тварь! Ты всегда была глупой! Вернись ко мне! Сама!
— Никогда! — выкрикнула Лина.
Она встала между Гришкой и ведьмой, раскинув руки, заслоняя его собой.
— Твоя власть кончилась. Он меня освободил. Теперь я его.
— Его?! — Лукерья снова расхохоталась, и смех этот был полон яда. — Смертного?! Ты променяла вечность на этого червя?! Я научу тебя верности!
Ведьма и бывшая кошка стояли друг против друга, и воздух между ними, казалось, искрился от напряжения.
Гришка, оказавшийся в самом центре этой бури, понял, что сейчас решится не только его судьба, но и судьба всей деревни.
И его роль в этой битве была далеко не последней. Он был тем грузом на весах, который мог склонить чашу в ту или иную сторону.
И он не собирался оставаться безучастным зрителем.
Гришка шагнул вперёд и встал рядом с Линой, положив ей руку на плечо. Это был простой, почти машинальный жест, но в нём было всё: решение, поддержка, принятие своей судьбы.
Он больше не был испуганным парнем, втянутым в чужие разборки – он сделал свой выбор.
— Нас двое, — решительно произнес он, глядя прямо в горящие глаза Лукерьи.
Ведьма оскалилась.
— Двое смертных червей против силы, которой тысячи лет? Вы смешите меня.
Она подняла свой посох, и земля под ногами Гриши и Лины задрожала. Сухая пыль на дороге пошла кругами, словно вода от брошенного камня. Из щелей в заборе, из-под крылец ближайших домов поползли чёрные извивающиеся тени. Они сгущались, сплетались в уродливые бесформенные фигуры с горящими красными глазами.
Деревенские псы, до этого молчавшие, от страха заскулили и завыли в унисон.
— Ты отняла у меня мой ключ, — прошипела Лукерья, обращаясь к Лине. — Но земля помнит всё. И в ней достаточно тьмы, чтобы служить мне.
И жуткие тени поползли к ним, протягивая свои бесплотные когти.
Лина отшатнулась, её лицо побледнело.
— Это древняя земляная магия... Против неё у меня нет силы, — прошептала она. — Она высасывает жизнь — передает ее мертвецам.
Гришка почувствовал, как от подползающей тьмы веет могильным холодом. Ноги стали ватными, в груди все поледенело.
Он понял, что Лукерья не лгала. Против этого им не выстоять.
Но в этот момент отчаяния он вдруг вспомнил нечто странное. Что-то, что сказала ему Лина в баньке:
«В тебе... жалость. Это редкое качество. И опасное».
А ещё он вспомнил, как она назвала его «лекарем душ заблудших».
Он не был колдуном. У него не было посоха, не было заклинаний. Но у него было то, чего не было ни у Лукерьи, ни у её теневых слуг.
У него было живое, горячее, способное к состраданию сердце.
И он сделал единственное, что мог.
— Лина, дай мне руку, — быстро сказал он.
Она с удивлением посмотрела на него, но её холодные пальцы тут же легли в его ладонь.
— И верь мне, — добавил он.
Он закрыл глаза, отгораживаясь от наползающего ужаса. Он перестал думать о ведьме, о тенях, о смерти. Он сосредоточился на одном: на тепле своей ладони, в которой лежала её рука.
А еще он вспомнил то невероятное ощущение, когда он, окоченевший от ледяной воды, согрелся от её прикосновения.
Тогда она поделилась с ним своим теплом – теперь его очередь.
И он вложил в этот порыв всю свою волю, всю свою отчаянную решимость, всю ту неясную, но огромную нежность, что успела зародиться в его душе к этому ночному созданию.
Он не пытался колдовать. Он просто делился жизнью со своей возлюбленной. Делился теплом своего сердца, как делятся последним куском хлеба.
И случилось невероятное…
От их сцепленных рук пошла слабая золотистая волна, едва заметная в сгустившихся сумерках.
И тени, которые уже почти коснулись их ног, вздрогнули и отшатнулись, словно от огня.
Лукерья замерла, её лицо исказилось от удивления и ярости.
— Что?.. Как?..
Лина тоже смотрела на их руки с изумлением.
Золотистое сияние становилось всё ярче, оно окутало их обоих, создавая вокруг них спасительный кокон света.
И холод отступил.
— Жизнь... — прошептала Лина, глядя на Гришку с восторгом и неверием. — Ты... можешь делиться ею. Ты — источник.
Гришка ничего не понимал, он просто продолжал крепко держать её руку, вливая в неё всё своё тепло.
Он чувствовал, как его собственные силы уходят, как наваливается слабость, но сияние вокруг них становилось только ярче.
— Не-е-ет! — взвыла Лукерья.
Ярость в её глазах сменилась страхом. Она поняла, что столкнулась с силой, неподвластной её тёмной магии.
А её тени корчились и таяли на границе света, как снег на весеннем солнце.
Ведьма поняла, что проигрывает. Она сделала шаг назад, потом ещё один.
— Ты ещё пожалеешь об этом, мальчишка! — выкрикнула она. — Сила жизни не бесконечна! Ты иссушишь себя, отдавая её этой твари! Я дождусь! Я просто дождусь!
С этими словами она развернулась и, подхватив свой посох, почти побежала к своей избе.
Тени, шипя и извиваясь, устремились за ней и растаяли во мраке её сеней.
Дверь ведьминой избы с шумом захлопнулась.
Автор: Александр Бор.
Продолжение следует…