Александр Бор. Рассказы.
В деревне Подлипки, что затерялась меж сосновых боров за тридевять вёрст от уездного городка, жизнь текла неспешно и размеренно. Двадцатые годы принесли в эти края мало перемен — разве что красный флаг появился на сельсовете да председатель теперь говорил непривычными словами про коллективизацию. А так всё по-старому: избы покосившиеся, огороды тощие, куры во дворах да редкая скотина.
В ту августовскую субботу Степанида Ермолаевна, старушка лет семидесяти, сухонькая, как вешний прутик, ковыляла по пыльной улице к дому Кондратьевых. Платок на голове сбился набок, а в глазах светилась такая решимость, что встречные бабы с любопытством провожали её взглядами.
Остановилась Степанида у покосившейся калитки и принялась звать:
— Гришенька! Гриша, сынок! Выдь-ка, православный!
Из сеней вышел парень лет двадцати, высокий, ладно скроенный в латаной рубахе. Волосы светлые торчали копной, а глаза ясные и пытливые.
— Чего тебе, бабка Степанида? — спросил он, вытирая руки о штаны.
Старушка оглянулась по сторонам, словно опасаясь, что кто подслушает, и понизила голос:
— Гриша, миленький, помочь мне надобно. Срочное дело.
– Ну…
– Кошку ты словить сумеешь?
Парень усмехнулся:
— Какую ещё кошку?
— Да Лукерьину эту треклятую! — зашипела Степанида, и лицо её исказилось гневом. — Черную бестию её!
– Да, на кой она тебе?
– А не мне, милок. Тебе она более надобна, – продолжала злобно шипеть старуха.
– Вот те на!.. А мне-то она на кой сдалась? – недоумевал Гришка.
Степанида еще раз опасливо огляделась по сторонам, цепко ухватила парня своей костлявой пятерней за рукав и настойчиво потащила дальше от дома.
– А вот на кой… Ты, поди, слышал, что колдует она по ночам, – не унималась старая.
– Кто, кошка?
– Сам ты!.. Да не кошка, ясное дело. Лукерья колдует – ведьма старая…
– Ну, слышал. И что? – оборвал соседку Гриша. – Треп все это деревенский… и все.
– А вот и не треп, – продолжала вещать Степанида. – Я чего узнала-то. Оказывается Маланья, племяшка ее, Лукерьи, стало быть, на тебя виды имеет.
– Так и что? Я парень хоть куда – на меня многие виды имеют, – усмехнулся Григорий.
– Так-то оно так, – кивнула в ответ старуха. – Да только ты-то на нее не смотришь.
– Так я молодой еще – нагуляться хочу, – расплылся в улыбке парень.
– Эх, ты, гуляка, – замахнулась на него Степанида. – А не знаешь, что хотят они приворожить тебя, дурака.
– Кто?
– Да Лукерья с племяшкой своей.
– Ну, и черт с ними, – не сдержался Гришка. – Я все равно не верю в эти привороты – развороты. И потом… Малашка девка красивая – я и с ней не против задружить. А если что не по мне будет – махну ручкой.
– Нет, Гришенька, опосля уже не отмахнешься, коли насмерть приворожен будешь.
– Как это – насмерть? – оторопел Гришка.
– А так: через могилу – через мертвеца.
– Какого еще мертвеца? – не на шутку встревожился паренек.
– А через свежего. Через тезку твоего – Григория Пузатого. Того, что на прошлой неделе схоронили.
– Да, ну, тебя, старая! Брешешь все, – хотел, было отмахнуться от нее парень, но при этом заметно напрягся.
Тогда она еще крепче вцепилась в его рукав.
– Не веришь, значит. Ну, как знаешь. Мое дело предупредить.
– Ой, ладно, бабка, не пугай меня попусту. Объясни только, причем здесь кошка ее черная. На кой ляд мне ловить-то ее надобно?
– Так ты ж меня не слушаешь, дурья твоя башка, в том-то ведь самая суть и есть. Без той кошки никакая ворожба у Лукерьи не получится. Потому как кошка та – ведьмина. Она ей вместе с даром еще от бабки ее досталась.
– Да с чего ты взяла-то? – продолжал недоумевать Гришка.
– А ты вспомни, как давно у Лукерьи та кошка завелась? – не унималась Степанида.
– Да, откуда ж мне знать? Давно, наверно. Да я и не считал.
– То-то и оно, что не считал. Никто не считал. А я возьми… да посчитай.
– И что?
– А то, что давно живет она – очень давно – уж больше семидесяти лет. Кошки столько не живут. Я эту кошку еще сызмальства помню – и все такая же – почти не меняется. Сперва у бабки ее жила, а как бабка померла, ее Лукерья к себе и забрала… вместе с даром колдовским.
– Так, может, это уж совсем другая кошка? – недоумевал парень.
– Нет, я тебе говорю, – продолжала нервно стоять на своем Степанида. – Та же кошка, вот те крест! Я морду ее наглую хорошо запомнила. Когда я еще в девках была, та кошка за мной по пятам ночами ходить пыталась – молодые годы мои украсть хотела. Да я ее однажды так камнем припечатала, что она долго потом хромотой маялась.
– Ну, так, что делать-то? – вроде как уже со страху повелся на уговоры старухи Гришка.
– Да ничего особенного. Поймаешь ту кошку и в мешок. Потом завяжешь покрепче и вместе с камнем в омут с моста бросишь. Тем самым и себя, и всю деревню нашу от лиха проклятого избавишь.
– Ой, не знаю я, – как-то нерешительно отреагировал парень. – Не по-христиански это – животину топить.
– А колдовать – по-христиански? Ну, дело твое, только потом, когда тебя, как телка за ноздри да в стойло поставят – поздно будет.
Слова старухи, едкие, как крапива, впились в самое сердце Гришкиной беззаботности.
Образ его тёзки, Григория Пузатого, еще сильнее раздувшегося и посиневшего в гробу до черноты, вдруг встал перед глазами с пугающей ясностью.
А следом другой образ: он сам, Гришка, с пустыми глазами, покорно плетущийся за Маланькой, красивой, да какой-то чужой и постылой.
Страх, холодный и липкий, пополз по спине, вытесняя недавнюю удаль.
— Ладно... — выдохнул он, и голос его заметно осел. — Будь по-твоему, бабка Степанида. Как именно все делать-то надо?
Старуха победно сверкнула глазами из-под платка.
— Дело к ночи вершить будешь, когда нечисть силу набирает, а бдительность свою утратит. Лукерья сегодня ворожить станет, я нутром чую. Как стемнеет, бери мешок покрепче, да крадись к её избе. Кошка та, бестия, любит на завалинке сидеть али по крыше гулять, на звёзды зыркать. Ты изловчись да сцапай ее. Только гляди, Гриша, в глаза ей не смотри! Одурманит, вмиг забудешь, зачем пришёл. Сцапал — и сразу в мешок – не мешкая! А потом на старый мост – к омуту. Камень привяжешь потяжелее, да и дело с концом.
Степанида разжала свою костлявую руку, оставив на Гришкиной руке бледный след.
— Ступай, сынок. И помни: не ради себя одного стараешься, а ради всей деревни нашей православной.
До вечера Гришка ходил сам не свой. Слова матери, звавшей ужинать, пролетали мимо ушей.
Он сидел на крыльце, смотрел, как солнце, багровое и тяжёлое, тонет за сосновым бором, и чувствовал, как сгущается не только сумрак, но и его собственный страх.
Он был уже не тот весёлый парень, что полдня назад подшучивал над старухой. Теперь он был исполнителем страшного приговора, вынесенного деревенским суеверием.
Когда последняя полоска зари истаяла на горизонте и на деревню опустилась густая бархатная темень, Гришка встал. В сарае он отыскал старый мешок из-под муки, пахнущий пылью и мышами. Во дворе подобрал увесистый булыжник, холодный и гладкий, словно череп.
Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Огородами, пригибаясь за лопухами и крапивой, он прокрался к околице, где на отшибе чернела изба Лукерьи. Она казалась ещё более покосившейся и зловещей, чем днём.
В одном оконце тускло мерцал огонёк свечи, отбрасывая на стекло пляшущие уродливые тени: не то оргии, не то проходившего там тайного ритуала.
Гришка замер за старой яблоней, вглядываясь в темноту.
И тут он увидел её. Кошка сидела на самом коньке крыши – идеально чёрный силуэт на фоне звёздного неба. Она не двигалась, словно изваяние, и казалось, вся тишина августовской ночи собралась вокруг неё.
Гришка сглотнул. Как он доберётся до неё туда – на крышу?
Но тут кошка, словно услышав его мысли, плавно, как стекающая смола, соскользнула с крыши на завалинку. Села, выгнув спину, и уставилась в темноту, прямо в ту сторону, где прятался Гришка.
Два зелёных огонька вспыхнули в её глазах.
Парень вспомнил наказ Степаниды и тут же отвёл взгляд.
Он начал медленно, шаг за шагом, обходить избу с другой стороны, стараясь не издать ни звука. План был прост: подкрасться сзади и накинуть мешок.
Ноги вязли в высокой траве, сердце отбивало гулкую дробь.
Вот он уже за углом. Выглянул. Кошка сидела на том же месте.
Собрав всю волю в кулак, Гришка сделал три быстрых бесшумных шага и, вылетев из-за угла, метнул мешок.
На мгновение ему показалось, что он промахнулся…
Но мешок тут же задергался, заходил ходуном, и из него раздался не кошачий мяв, а пронзительный, полный ярости и злобы вой, от которого у Гришки застыла кровь в жилах.
Он подскочил и судорожно затянул горловину мешка, чувствуя, как острые и явно не кошачьи когти рвут плотную ткань.
Нечто внутри билось с нечеловеческой силой, шипело и выло, словно пойманный бес.
Не оглядываясь, он бросился бежать прочь от проклятой избы. Мешок в руке извивался, как живой. Гришка бежал, не разбирая дороги, к реке, к старому мосту. За спиной ему чудился чей-то шёпот, а может, это просто ветер шумел в верхушках сосен.
Вот и мост. Внизу под ним чернел омут — тихий и бездонный.
Вода не отражала звёзд, она была, как жуткий и непроглядный кусок самой тьмы.
Дрожащими руками Гришка привязал к горловине мешка камень.
Вой внутри мешка на миг стих, сменившись утробным рычанием.
— Прости, животина, коли невинна... — прошептал Гришка пересохшими губами, сам не зная, к кому обращается. — А коли нет... то и неси тебя нелёгкая.
Он размахнулся изо всех сил и швырнул свою ношу с моста…
Раздался тяжёлый всплеск, разрезавший ночную тишину.
На поверхности воды вскипели и лопнули несколько пузырей. И всё. Тишина стала ещё глубже, ещё страшнее.
Гришка стоял, вцепившись в перила, и смотрел на чёрную воду, которая сомкнулась над его тайной.
Он не чувствовал облегчения. Только холодную пустоту и липкий несмываемый грех на душе.
И вот в тот самый миг, когда последний пузырь воздуха поднялся со дна омута, в единственном светящемся окне Лукерьиной избы резко погас огонёк.
Деревня погрузилась в полную и беспросветную тьму.
Гришка стоял на мосту, шатаясь, словно пьяный.
Ночная прохлада, еще недавно казавшаяся спасительной, теперь пробирала до костей.
Он отвернулся от черной воды, намереваясь бежать без оглядки в свою избу, забиться под одеяло и молиться, чтобы утро наступило как можно скорее.
Но едва он сделал шаг, как в голове, прямо за ушами, раздался тонкий жалобный шёпот, похожий на скрип камыша на ветру.
«Гри-и-ишенька...»
Парень замер, вцепившись в перила до побелевших костяшек: ему же только почудилось – это просто нервы.
Он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение.
«За что ж ты меня, Гриша?..» — прозвенел тот же голос, теперь уже отчётливее – прямо в мозгу.
И это был не голос кошки, не рычание и не шипение. Голос был тонкий, почти детский, полный невыразимой тоски.
— Кто здесь? — хрипло прошептал Гришка в темноту, понимая всю глупость своего вопроса.
Никого не было. Тишина стояла мёртвая, только в его голове продолжался этот леденящий душу разговор.
«Не по своей воле я зло творила... Служила, Гришенька... Век служила хозяйке, а теперь свободу хочу...»
Парень отступил от перил, пятясь к середине моста. Страх смешивался с диким неправдоподобным сочувствием.
Он, убийца, теперь слушал исповедь своей жертвы.
«Прости меня, Гриша, за грехи мои невольные, — молил голос. — Не дай душе моей в иле томиться, в тине холодной путаться. Ты ведь добрый парень, я знаю... Ты не хотел... Ты ведь перекрестился, когда бросал. Помоги же теперь...»
— Как?.. Как я тебе помогу? — вырвалось у Гришки против воли.
«Достань меня, Гришенька... Вытащи на берег. Нельзя душе не упокоенной в воде оставаться. Просто дай с миром отойти, на земле, как положено. Я уйду и никого не потревожу. Уйду навсегда. Прости — и достань...»
Гришка стоял в оцепенении. Слова старухи о ведьминой кошке боролись в нём с этим жалобным молящим шёпотом.
А что, если Степанида ошиблась? Что, если он и впрямь утопил не чистое зло, а порабощённую душу, которая теперь взывает к его милосердию?
Грех убийства животины теперь казался ему в тысячу раз тяжелее.
Может, искупить его можно, совершив этот последний акт христианского милосердия?
«Поздно будет, — звучали в памяти слова Степаниды, — Коли насмерть приворожен будешь...»
«Пожалуйста, Гриша... Холодно мне...» — вновь зазвенело в голове так жалобно, что у парня сердце сжалось.
Он больше не мог этого вынести. Разум кричал ему бежать, но душа, отягощённая грехом, требовала искупления.
— Будь, что будет, — пробормотал он, скидывая с себя рубаху.
Сбросив на доски моста сапоги, он перелез через перила и осторожно соскользнул по скользкому откосу к самой воде.
Августовская ночь была тёплой, но вода в омуте обожгла ледяным холодом. Зубы застучали. Гришка зашёл по колено, потом по пояс, нащупывая ногами вязкое илистое дно.
«Здесь я, Гришенька... Ближе... немного левее...» — направлял его тихий голос.
Гришка, повинуясь, сделал шаг в сторону. Вода дошла до груди. Он зажмурился от страха и отвращения и опустил руки в чёрную воду, шаря по дну.
Пальцы натыкались на склизкие коряги, на острые камни, на пучки водорослей, похожие на волосы утопленницы.
И вдруг он коснулся мешковины.
«Вот она я... Тяни...» — с надеждой прошептал голос.
Гришка ухватился за мешок покрепче, напрягся, пытаясь вырвать его из цепкого ила. Камень был тяжёлым, мешок не поддавался. Наконец, с чавкающим звуком дно отпустило свою добычу. Гришка, пятясь, потащил тяжёлую ношу к берегу.
Он уже почти выбрался на отмель, вода была ему по колено, когда жалобный шёпот в его голове вдруг резко изменился.
Он перестал быть детским и молящим. Теперь он стал низким, насмешливым и полным злорадного торжества.
«А вот теперь по-настоящему простимся, дурачок...»
В тот же миг мешок в его руках словно взорвался изнутри.
Но не кошка вырвалась из него...
Из прорванной ткани на Гришку глянули два горящих огнём глаза, и ледяная, неестественно длинная рука с когтями вцепилась ему в горло с нечеловеческой силой.
Гришка вскрикнул от боли и ужаса, попытался вырваться, но его уже тащило обратно в омут — на чертову глубину.
Последнее, что он услышал, был не шёпот, а дикий хохот, заполнивший всю его голову, вытесняя мысли и саму жизнь.
Хохот, который смешивался с бульканьем воды, намертво сомкнувшейся над его буйной головой.
Автор: Александр Бор.
Продолжение следует...