Дарья Десса. Авторские рассказы
Трудно быть папой. Часть 3/3
Картина, которую обнаружила тёща Нина Павловна, заслуживала отдельного описания. Кухня выглядела так, будто в ней некоторое время жили – активно, насыщенно и без особого внимания к эстетике. На плите имелись следы героических кулинарных битв. На столе стояли три тарелки (завтрак убрали, но полдник ещё нет). На полу у плиты обнаружились рассыпанные крупинки манки – ветераны первого сражения, которым удалось покинуть кулёк в момент исторического насыпания.
В холодильнике стояли: кастрюля каши, наполовину опустевшая; Валентинины кастрюли с записками, которые практически опустели; пустая банка из-под варенья; и почему-то огурец, одинокий и немного грустный.
– Миша, – сказала тёща, закончив кулинарный шмон. – Я что-то не пойму. А где еда?
– Так вот же она, – Михаил показал на кастрюлю с овсянкой.
– И это всё? – изумлению Нины Павловны казалось, не было предела, и простиралось оно далеко за границы мегаполиса.
– Ну, есть ещё Валины кастрюли. Только мы с сыном давно уже всё съели.
– А почему больше ничего сами не приготовили?
– Потому что я инженер, Нина Павловна, а не повар. Как говорится, что умею, то и делаю.
Тёща посмотрела на него с осуждением.
– То есть ты хочешь сказать, что мой внук четыре дня питался только тем, что оставила моя дочь ещё вот этой жутковатой на вид кашей?
– Он хорошо ел, – сказал Михаил немного обидчиво. – Вообще хорошо. Без капризов. Всё доедал.
– Хочешь сказать, что у него было разнообразное меню?
– Именно. Я ему сварил в первый же день манную кашу. Правда, она немного пригорела и была густовата, но я вышел из положения.
– Мне даже страшно спросить, как именно.
– А вы не бойтесь, ничего такого в этом нет. Я использовал сахар, сливочное масло и варенье.
– Боже ты мой. Бедный ребёнок. У него благодаря твоим стараниям будут гастрит, панкреатит и аллергия. И это в лучшем случае к ним диабет не добавится. Ты, Михаил… – неизвестно, что хотела произнести тёща, но зять, предвидя неприятную фразу, её перебил:
– Нина Павловна, у нас всё хорошо.
Они смотрели друг на друга. Глава семьи чувствовал, что проигрывает позицию, хотя аргументы у него были. Ребёнок жив и здоров, у него прекрасный аппетит. Что ещё нужно? Но объяснить это тёще представлялось задачей не менее сложной, чем та, что стояла перед ним четыре дня назад. И пока взрослые пронзали друг друга взглядами, из своей комнаты вылетел Артём – услышал голос бабушки и примчался со всей доступной ему скоростью.
– Ба-бу-ля! – завопил и повис на Нине Павловне, которая немедленно подхватила его и прижала к себе с видом человека, спасающего заложника.
– Артёмушка, миленький, – говорила она, качая внука, – как ты? Кушал нормально? Что вы ели?
– Кашу! – радостно сообщил Артём. – Папа жарил! Вкусная была! Манные биточки называется.
– И что, тебе правда понравилось?
– Конечно, папа классно готовит!
Нина Павловна посмотрела на Михаила поверх головы внука. Взгляд этот содержал много всего – удивление, недоверие, и что-то ещё, что, пожалуй, при желании можно было бы назвать осторожным уважением, хотя сама Нина Павловна никогда бы в этом не призналась.
– Но жареная каша?.. – переспросила она.
– Ну да! – Артём спрыгнул на пол. – Папа нарезал маленькими кусочками и жарил! С сахаром! И с вареньем! Ба, а ты привезла что-нибудь?
– Привезла, привезла, – сказала Нина Павловна, открывая большую сумку.
Из неё на свет Божий начало появляться то, что семейная кулинария умеет создавать с такой естественностью, что это кажется почти волшебством: пирожки с капустой, бережно завёрнутые в пергаментную бумагу.; банка варенья (малинового, густого, Артём посмотрел на неё, как на сокровище); кусок домашнего сала, обёрнутые белой чистой тряпицей.; три пачки печенья; какой-то свёрток с тем особым запахом, который бывает только у домашней выпечки.
Михаил смотрел на всё это богатство и думал, что, в общем, тёща – человек хороший. Просто у неё совершенно другой подход к воспитанию детей. Примерно такой же, как у её дочери. При таком подходе ребёнок ощущает себя завсегдатаем дорогого ресторана и начинает капризничать, если ему что-то не нравится, а персонал тут же принимается суетиться, пытаясь ему угодить.
– Ладно, – сказала Нина Павловна деловито, – я сейчас приготовлю нормальный обед. Миша, ты иди отдохни.
– Я не устал.
– Миша.
– Ладно, иду.
Он ушёл в комнату, лёг на диван и немедленно заснул – с тем блаженным чувством, которое бывает, когда задача решена и ответственность снята. Точнее, перекинута на чьи-то другие плечи.
***
Нина Павловна хозяйничала на кухне с той скоростью и уверенностью, которая приходит к женщинам после тридцати лет ежедневной готовки. Через час из кухни потянулись запахи – настоящие, многослойные, сложные: борщ, жарящийся лук, что-то мясное.
Артём крутился у бабушки под ногами и тараторил про солдатиков, про прогулки, про кашу (опять про кашу, потому что это была его главная новость), про кота Фрола, который – он это обнаружил сегодня утром – умеет делать вид, что не слышит, когда его зовут, если ему лень подниматься. Ну, вообще он животина хитрая. Стоит взять упаковку с его любимым сухим кормом и просто пошуршать, как кота словно призраки приносят.
Нина Павловна слушала, помешивала, нарезала. Когда добралась до холодильника и достала кастрюлю с кашей – оглядела её, понюхала, поставила на стол с видом судьи, выносящего приговор.
– Это в помойку, – сказала она.
– Но там ещё много! – запротестовал Артём, неожиданно для самого себя.
Нина Павловна удивлённо посмотрел на внука.
– Ты эту кашу будешь есть? – спросила она.
– Буду. А если она станет твёрдой, как манная, то папа её тоже пожарит.
– Папа отдыхает.
– Ну, тогда я сам!
– Ты сам будешь жарить?!
– Нет. Ну, ба...
Нина Павловна вздохнула и поставила кастрюлю обратно в холодильник – временно, как ей казалось. Потом занялась своими делами. Через час поставила перед Артёмом тарелку настоящего борща – с мясом, с картошкой, со сметаной, со свежим хлебом.
Артём посмотрел на тарелку, на бабушку и поинтересовался?
– А каша? – спросил он.
– Что – каша?
– Папина жареная.
– Артёмушка, вот борщ. Настоящий, домашний. Покушай.
– Не хочу борщ. Хочу кашу.
Нина Павловна набрала воздуху.
– Артёмик, миленький, давай поедим борщик. Он вкусненький, горяченький. Вот смотри – картошечка мягкая, мясо...
– Не хочу борщ! – отрезал Артём, и в голосе его появилась та самая нота, которую педагоги называют «устойчивое нежелание», а родители – «концертом» или «финтом ушами», хотя мальчишка-то, в общем, лопоухостью не отличался.
Нина Павловна начала уговоры. Они шли по привычной схеме – с обещаниями, апелляциями к маме, упоминанием здоровья и роста. Артём слушал с видом человека, который прекрасно знает, чем всё закончится, и потому сдаваться не собирался. За четыре дня он уже прочувствовал, что женский и мужской подход к его воспитанию – это совершенно разные вещи.
Через двадцать минут в дверях кухни появился Михаил – взлохмаченный, со следами сна на лице.
– Что тут интересного происходит?
– Папа! – Артём немедленно переключился. – Пожарь кашу!
Михаил посмотрел на Нину Павловну, заметил на столе тарелку борща и, ощутив, как во рту образовалась слюна, сглотнул.
– Ладно, – сказала она голосом полководца, принимающего тяжёлое, но неизбежное решение, – пусть ест кашу. Потом борщ.
– Кашу потом борщ? – уточнил Артём.
– Сначала борщ, потом каша.
– Наоборот.
– Артём, – сказал Михаил, – бабушка говорит: сначала борщ. И нечего тут споры разводить, ты меня знаешь. Или делаешь так, как я сказал, или возвращаешься к себе в комнату без обеда.
Артём посмотрел на отца, вздохнул, взял ложку и начал есть борщ. Без особого энтузиазма, зато без капризов. Нина Павловна смотрела на это явление с видом человека, столкнувшегося с необъяснимым природным феноменом.
– Миша, – сказала она тихо, пока Артём был занят едой, – как ты его...
– Никак, – сказал Михаил, чтобы не вдаваться в утомительные подробности. – Само как-то получилось.
***
Валентина Фёдоровна появилась на следующий день в полдень – порозовевшая, немного виноватая и с пакетом, в котором лежали: детский йогурт, бананы (три штуки, потому что доктор сказал «нужен калий»), и коробка пастилы, которую она купила в больничном буфете, потому что там больше ничего не было.
Дверь ей открыл Михаил. Они обнялись, поцеловались.
– Всё в порядке? – спросила жена, проходя в квартиру и сразу оглядываясь.
– Да, милая, у нас всё хорошо.
– Артёма накормили?
– Накормили.
– А мама?
– И мама здесь, – сказала из кухни Нина Павловна. – Заходи, Валюша.
Хозяйка дома зашла на кухню, где пахло борщом и котлетами, где Артём сидел за столом и грыз яблоко, и где на плите стояла сковородка с остатками чего-то поджаренного.
– Артёмик! – Валентина кинулась к сыну и обняла его. – Сыночек! Как ты? Кушал нормально?
– Мам! – Артём вырвался с тем добродушным нетерпением, с которым пятилетние дети реагируют на объятия в неподходящий момент. – Ты мешаешь. Папа делал вкусную кашу!
– Кашу?
– Жареную! Нарезал маленькими кусочками и жарил с маслом! С сахаром! А ещё он её вареньем поливал.
Валентина посмотрела на мужа.
– Из чего жарил? – спросила она непонимающе.
– Из манки, – сказал Михаил.
– Откуда манка? У нас была манка?
– В шкафу. Два килограмма.
– И ты... три дня...
– Ел. Хорошо ел. Без капризов и без рвоты! Правда, потом пришлось перейти на овсянку, и ещё мы доели всё, что ты нам приготовила. Да, а также я сделал пюре.
Валентина смотрела на мужа и, кажется, ничего кроме «жареная каша» не поняла.
– Покажи.
Михаил открыл холодильник. Кастрюля стояла на нижней полке – уже почти пустая, с остатками на дне. Нина Павловна не успела её выбросить: вчера она попробовала, и Артём устроил маленькую, но решительную демонстрацию протеста. Валентина взяла ложку, попробовала холодную кашу прямо из кастрюли. Пожевала. Пожала плечами.
– Ну... есть можно. Только это же овсянка. А манная где?
– Закончилась, – сказал Михаил.
***
Через неделю семья собралась за воскресным столом – все: Михаил, Валентина, Артём, приехавшие на выходные тесть Фёдор Иванович и тёща. Тесть выслушал историю с кашей, покрутил головой и сказал:
– Молодец, Михаил. Я так и думал, что внук с голоду коньки не отбросит.
– Фёдор! – возмутилась Нина Павловна.
– Ну а что? Правда же. Дети с голоду не умирают – только если не кормить вовсе. А тут Вон какими вкусностями потчевали.
– Манной кашей! – с гордостью заявил внук. – И ещё овсянкой.
– Во как! – широко улыбнулся Фёдор Иванович. – Я в детстве вообще одну картошку ел да капусту с морковкой. И ничего, вырос.
– Ты другое дело, – заметила тёща.
– Артём, – спросил тесть у внука, который гонял машинку по полу, – ты будешь ещё папину кашу?
– Буду! – немедленно отозвался Артём.
– Вот, что я говорил! – заметил тесть с довольным лицом. – Мужское воспитание всегда лучше женского. Вас так и тянет превратить пацана в сопливую барышню.
***
– Миша, – сказала она вечером, когда гости разошлись, а Артём спал, – а ты правда не уговаривал его есть?
– Правда.
– Совсем?
– Совсем. Сказал: не хочешь – поешь завтра. И всё.
– И он ел?
– Как миленький! Ты знаешь, я думаю, дело в том, что ему было интересно. Что это за штука такая – жареная каша. Каждый раз по-другому.
– Да он просто голодный был.
– Был? Ну и что? Это его стимулировало питаться тем, что дают, а не капризничать. Как он это у тебя делает, кстати.
Валентина помолчала.
– Ты хочешь сказать, что я неправильно кормлю?
– Нет, – сказал Михаил осторожно. – Я хочу сказать, что по-другому. У тебя – правильно. И у меня – по-другому. И оба варианта работают. Просто каждый по-своему.
– Мой вариант работает лучше. Он при тебе похудел.
– Он и при тебе не толстый.
– Это другое.
– Хорошо, другое.
Они помолчали. За окном шёл осенний дождь – мелкий, настойчивый, ноябрьский ещё не пришёл, но уже намекал.
– А рецепт напишешь? – спросила вдруг Валентина. – Этих твоих жареных кусочков.
Михаил посмотрел на неё.
– Рецепта нет, – сказал он. – Берёшь вчерашнюю кашу. Режешь. Жаришь. Посыпаешь.
– Чем посыпаешь?
– Чем есть. Сахар, варенье.
– И всё?
– Да.
Валентина помолчала.
– Знаешь, – сказала она наконец, – в «Книге о вкусной и здоровой пище» такого нет.
– Знаю, – сказал Михаил. – Я проверял. Просто то, что у меня получалось, называется кулинарной фантазией. Или поварской экспромт.
***
Артём вырос. Как и все дети, он сделал жито неожиданно быстро – так, что родители, казалось, не успели оглянуться. Стал высоким, широкоплечим (тёща, которая прожила ещё долго и дождалась правнуков, говорила, что это она его откормила – и, в общем, была по-своему права, потому что кормила хорошо и с любовью). Выучился на инженера – как отец, только специальность выбрал другую: что-то связанное с компьютерами и сетями. Женился, завёл детей. А манную кашу – жареную, нарезанную кусочками, поджаренную на сливочном масле с сахаром или вареньем – ел всю жизнь.
Жена его, Катя, долго не могла понять, откуда берётся эта привычка: есть остывшую вчерашнюю кашу, поджаренную на сковородке. «Это же невкусно», – говорила она. «Это очень вкусно», – отвечал Артём, и в голосе его звучало что-то такое, что супруга в конце концов перестала спорить и просто научилась это готовить.
На семейных праздниках – когда собирались все, и Михаил Александрович (уже не третьей, а первой категории, а потом и пенсионер), и Валентина Фёдоровна (которая так и не простила мужу те три дня, но рассказывала о них с удовольствием), и Нина Павловна (пока была жива) – история про кашу рассказывалась обязательно. Каждый раз немного по-другому: тёща добавляла про «разорённый холодильник», Валентина – про свой ужас от слов «сам присмотрю за сыном, можешь ни о чём не волноваться», глава семьи скромно молчал и только улыбался, а Артём говорил:
– А каша была вкусная. Правда, пап?
– Правда, – говорил Михаил.
– Она горелая была, – возражала Валентина.
– Местами, – соглашался Михаил. – Ну, это мелочи жизни.
И это, пожалуй, было самым точным определением того, что произошло в те три дня. Не подвиг, педагогическое открытие или кулинарная революция. Просто отец и сын, наедине, без привычной схемы, нашли что-то своё. Горелое местами, неправильное по всем рецептам, полностью отсутствующее в «Книге о вкусной и здоровой пище» – но своё.
А кот Фрол дожил до семнадцати лет, и никакой горелой манки больше не получал, и, судя по всему, об этом нисколько не жалел.