Дарья Десса. Авторские рассказы
Трудно быть папой. Часть 2
Гуляли час. Артём носился по двору с другими детьми, кричал, падал, вставал, строил и ломал, снова кричал – в общем, расходовал калории с той эффективностью, которая свойственна только детям и некоторым видам термоядерных реакций. Михаил сидел на лавочке, разговаривал с соседом Витькой и чувствовал себя преотлично. Ещё ему было приятно заметить на себе заинтересованные взгляды одной симпатичной мамаши, которая вывела прогуливаться трёхлетнюю дочку.
Ближе к девяти вечера вернулись домой. Артём, разгорячённый и счастливый, ввалился в квартиру.
– Пап, я есть хочу!
– Хорошо. Мыть руки и за стол.
Артём вымыл руки – наспех, так, чтобы создать иллюзию процедуры, – и уселся. Перед ним появилась его тарелка. Уже не дымящаяся – каша остыла и окончательно приобрела монолитный характер. Мальчик посмотрел на нее, скривился и поднял взгляд на отца.
– Не бу-у-у-уду-у!
– Хозяин-барин, как говорится, – сказал Михаил. – Что ж, если ты ничего не хочешь, тогда мыться, смотреть «Баю-бай», писать и спать. Поешь завтра.
– А как же печенька с чаем? Мне мамочка всегда даёт перед сном.
– После еды.
– Ну тогда просто сладкий чаёк.
– После еды.
– А…
– После еды, – сказал Михаил, и в голосе его была такая мирная и непреодолимая твёрдость, что Артём понял: торговаться бесполезно.
– Попить хочу, – сказал он, меняя тактику.
– Вода в графине, – сказал папа.
Артём посмотрел на большой стеклянный графин, полный воды. Мама никогда не разрешала ему наливать самостоятельно, боясь, что он или графин разобьёт, или обольётся. Или и то, и другое сразу. В голове мальчика явно шёл напряжённый процесс переосмысления. Что-то важное открывалось ему прямо сейчас, в этот тихий вечерний час на кухне, перед тарелкой с остывшей кашей. Что-то фундаментальное о природе вещей и устройстве мира. «Папа – это не мама», – примерно так мог бы звучать этот вывод, если бы Артём умел его сформулировать.
Он встал из-за стола и пошёл в ванную чистить зубы (заодно и воды решил там тайком попить из-под крана). Покидал он кухню молча и с достоинством, без рёва и истерики. Без тех замечательных выступлений, которые мама называла «закатыванием концерта», а Михаил – «операми», потому что по объёму они ближе к певческому искусству.
Отец смотрел сыну вслед и чувствовал что-то похожее на уважение – не к себе, а к ребёнку. Мальчишка держался. Обиделся, оставшись голодным и даже без печеньки с чаем, не говоря уже о воде из графина, но держался. После посещения санузла он деловито протопал к себе в комнату, улёгся, долго ворочался и вздыхал. Это тоже был своего рода театр, рассчитанный на чуткого родителя, но поскольку ни аплодисментов, ни движения на попятный не последовало, он в итоге затих.
Михаил вернулся на кухню, налил себе чаю и сел смотреть в окно. На дворе была тихая сентябрьская ночь. Где-то внизу переговаривались три пожилые соседки. Фонари зажглись рано – дни становились короче. Кот Фрол устроился рядом и мурлыкал, потому что ему-то поесть дали вовремя. В отличие от сына, пушистое животное лишать еды было категорически нельзя. Он бы обиженный, спать не ушёл. Наоборот, принялся бы топать по всему дому и истошно орать, требуя свою пайку. В итоге наверняка бы напрудил где-нибудь в углу. И этот угол пришлось бы затем обрабатывать хлоркой, хотя проще было бы заменить всю часть железобетонной конструкции.
Михаил думал о каше, которая стояла в холодильнике. Когда он заглянул в кастрюлю, манное нечто уже совершенно застыло и напоминало архитектурный макет чего-то индустриального из эпохи конструктивизма, когда художники позволяли себе придумывать, что называется, от души, махнув рукой на законы физики. Михаил посмотрел на кашу, покачал головой и закрыл холодильник, решив завтра придумать что-нибудь другое.
***
Утро началось в семь – Артём проснулся сам, что само по себе было явлением нечастым. Михаил подозревал, что это связано со стратегическим расчётом: проснуться раньше папы, добраться до буфета, найти печенье. Или же открыть холодильник, вытащить оттуда палку колбасы и обглодать её, старательно отплёвываясь от оболочки. Ну, на крайний случай можно было удовольствоваться куском батона.
Но планам этим сбыться было не суждено. Папа тоже проснулся в семь, – сказывалась привычка, полученная отцом во время срочной службы в армии. Там её в новобранцев вбили так крепко и прочно, что даже спустя много лет никак не удавалось от неё избавиться. И по выходным Михаил всё так же просыпался, когда часы показывали 07:00.
– Подъём, – сказал он в дверях детской.
– Уже не сплю, – буркнул Артём, который с первой же минуты после пробуждения ощутил насколько он голодный.
Зарядку делали вместе – это была идея Михаила, который рассудил, что раз он сам разминается, то и ребёнку полезно. Артём относился к физкультуре без энтузиазма, но приседания выполнял – хотя бы потому, что папа считал вслух и явно не собирался останавливаться. Правда, в маленьком животике бурчала всё сильнее. Умылись. Оделись. Сели за стол.
Михаил открыл холодильник и задумался. Каша была там. Застывшая, монументальная, занимавшая пространство с угрюмой основательностью. Рядом, как всегда, стояли Валентинины кастрюли с записками. Михаил мог бы достать суп, разогреть, накормить ребёнка – и дело с концом. Но его, инженера-конструктора третьей категории, человека с дипломом и тремя рационализаторскими предложениями, вдруг осенило. Он достал из холодильника кастрюлю с кашей, взял нож. Вывалил массу на тарелку.
Каша резалась неожиданно хорошо. Михаил шинковал её аккуратными прямоугольными кусками – сантиметра по полтора толщиной, – и они держали форму с похвальной стойкостью. Он разложил их на доске, посмотрел. На сковородке растопил сливочное масло – немного, чуть-чуть, чтобы не пригорело. Выложил куски.
Когда масло зашипело и от кусков пошёл запах – другой, не вчерашний горелый, а тёплый, масляный, – Михаил почувствовал что-то похожее на любопытство. Он наклонился над сковородкой. Куски подрумянивались снизу, становились золотистыми по краям. Перевернул. Пока жарились с другой стороны, нашёл сахар. Посыпал сверху. Выложил на тарелку и поставил её перед сыном.
Артём посмотрел настороженно. Он явно не потерял последнее доверие отцовским кулинарным способностям и потому теперь не хотел снова оказаться во вчерашней западне, когда пища вот она, а есть её невозможно. Но теперь ситуация была другая. На тарелке лежали золотистые прямоугольнички, посыпанные сахаром. Сверху на каждом таял маленький кусочек масла, и от тарелки шёл очень вкусный запах.
Артём взял вилку, попробовал. Медленно проживал, проглотил. Да, было ещё не совсем хорошо, поскольку вчера отец всё-таки перестарался с солью. Да и горьковатый привкус тоже никуда не пропал. Но всё это с лихвой компенсировалось сахаром. Поэтому мальчик взял следующий кусочек. Ещё один, ещё. И наконец сказал:
– Вкусно. Не как делает мама, но есть можно.
Михаил стоял у плиты, и лицо у него было немного растерянное, гордое и очень довольное.
– Ешь, сыночек, – сказал он, отвернулся к окну и незаметно улыбнулся.
В этот момент Михаил ощущал, что в нём проснулся кулинар. Нет, конечно, Михаил не стал бы сравнивать себя с шеф-поваром какого-нибудь ресторана, обладающего двумя звездами Мишлен. Но что-то в нём щёлкнуло – та самая инженерная жилка, которая не терпит нерешённых задач и всегда ищет оптимальное решение. Перед глазами имелась манная каша. Ребёнок должен есть. Математика была простой.
На следующее утро Михаил снова жарил кашу. Он решительно сдвинул с конфорки чугунную сковороду, плеснул на дно масло и, пока оно шипело и таяло белыми разводами, вывалил из кастрюли в миску вчерашнюю густую манную кашу – холодную, упругую, державшую форму. Разбил туда яйцо, сыпанул щедрую горсть панировочных сухарей, перемешал всё ложкой, а потом зачерпнул липкое месиво ладонью и начал быстро, с силой скатывать шарики – крупные, неровные, отчего-то похожие на комья глины.
Каждый шарик он бережно плющил в лепёшку прямо на доске, обваливал в муке, и, когда масло на сковороде застрекотало по-настоящему, принялся укладывать биточки один за другим, оставляя между ними пальцевый зазор. Шумно вздохнув, он убавил огонь до среднего, подождал, пока низ подрумянится до хруста, и ловко, двумя вилками, перевернул каждый биточек – те сразу стали золотистыми, чуть приплюснутыми с боков, источая сладковатый дух ванили, который Михаил тайком добавил в кашу, пока никто не видел.
Это Артёму понравилось намного больше.
В обед – и это был уже настоящий кулинарный авантюризм – Михаил попробовал полить жареные кусочки вареньем. Клубничным, нашедшимся в холодильнике в маленькой баночке. Результат был неожиданный и прекрасный: сладкое варенье на горячей поджаренной каше карамелизировалось по краям и превращалось во что-то, отдалённо напоминающее крем-брюле. Артём облизал тарелку. Буквально.
– Ещё! – потребовал он.
– Завтра, – сказал Михаил.
– Почему завтра?
– Потому что если столько сладкого есть каждый день, у тебя попа слипнется. К тому же нам обязательно нужно съесть всё то, что приготовила мама, иначе оно пропадёт, а она обидится.
– Ладно, – согласился он. – Ты прав. Не надо, чтобы мама обижалась.
В следующий раз Михаил попробовал что-то совсем уже смелое: нарезал к каше лук и укроп. Это, строго говоря, была попытка придать блюду более солидный, обеденный характер. Прожарил всё вместе на сковородке – лук стал мягким и золотым, укроп дал запах, каша приобрела характер гарнира. К ней отлично подошли котлеты из морозилки. К счастью, они уже были готовы, их следовало только разогреть в микроволновке.
Артём ел без возражений. Михаил смотрел на это явление с нарастающим изумлением. Три дня назад сын отказывался есть суп с морковкой, потому что она «противная». Сегодня ел манную кашу с луком и укропом. Что изменилось? Он думал об этом, пока мыл посуду. Потом ему пришла в голову мысль – простая, почти очевидная, но от этого не менее верная.
Мама кормила из любви. Из огромной, тревожной и неусыпной, которая не могла допустить, чтобы ребёнок не поел, – и поэтому уговаривала, готовила свежее, проверяла, проглотил ли. Ребёнок это чувствовал и пользовался. Не со зла, конечно. Просто потому что мог это делать, а мама позволяла.
Папа кормил без внутренней тревоги и уговоров. Поел – хорошо. Отказался и голодный остался – ладно, поешь завтра, если захочешь. Почему-то это работало. Михаил никогда не слышал о педагогической психологии и слово «манипуляция» применительно к собственному пятилетнему сыну ему бы и в голову не пришло. Но он чувствовал что-то правильное и честное в этой схеме.
– Папа, а что у нас на полдник? – спросил из комнаты Артём.
Михаил открыл холодильник. Кастрюля каши стояла там – уже значительно опустевшая, но ещё не пустая.
– Каша, – сказал он.
– С вареньем?
– Посмотрим.
– Папа-а-а!
– С вареньем, – сдался Михаил. Хотя он уже начал ненавидеть эту манку проклятую, которая всё никак не заканчивалась. Ну что поделаешь, если пятилетний ребёнок много не съест, а самому питаться этим блюдом уже не хотелось.
***
На третьи сутки их быт приобрёл черты устойчивости. Михаил выработал распорядок, который казался ему вполне разумным и даже изящным в своей простоте:
Подъём – в семь. Зарядка – пятнадцать минут, плюс-минус пять в зависимости от настроения сторон. Умывание – обязательно. Завтрак – каша (только теперь нормальная – овсяная с молоком и не пригоревшая.) Прогулка – час-полтора, пока не очень холодно. Обед – мамин суп, который уже почти закончился. Тихий час – если Артём не спал, то Михаил не требовал. Полдник – печенька с чаем и яблоко или какой-то другой фрукт. Прогулка вторая. Ужин – картофельное пюре (да-да, Михаил сумел его сделать) с котлетой. Сказка на ночь. Сон.
На четвёртый день возникла проблема. Продукты подошли к концу. Не было ни молока, ни печенья, ни манки, ни овсянки, ни супа, ни котлет, ни картошки, – ничего.
– Пап, а мама скоро приедет? – спросил Артём вечером, жуя бутерброд с колбаской.
– Скоро, – сказал Михаил. – Звонила вчера вечером, сказала – скоро.
– А она привезёт что-нибудь вкусное?
– Нет, сынок. Она же в больнице.
– А у нас есть ещё каша? Ну, та, манная?
– Прости, она закончилась.
Артём Пожевал, пожевал и выдал такое, от чего у Михаила потеплело на душе.
– Папа, я скучаю по твоим манным биточкам.
– Завтра с утра пойдём в магазин и накупим много-много продуктов.
– Ура-а-а!
На следующий день, когда они вернулись из похода и разобрали пакеты, Михаил жарил новую порцию – теперь он делал это с лёгкостью, почти автоматически, и думал о том, что, в общем-то, у него неплохо получилось. Четыре дня продержался. Ребёнок жив, здоров, накормлен. Сыт, доволен, в кои-то веки ест без уговоров. Нигде ничего не разбито. Кот целый. Квартира... ну, несколько пострадала в части кухни, но это дело поправимое. Нужно только отмыть всё как следует, особенно плиту.
В дверь позвонили в три часа дня. Михаил открыл и обнаружил на пороге тёщу Нину Павловну, шестидесяти двух лет, монументальную женщину с чемоданом и выражением лица военного командира, получившего тревожные донесения с передовой и прибывшего для личной инспекции и поддержки.
– Валюша позвонила, – сказала Нина Павловна, входя. – Говорит, ты один с Артёмкой. Я приехала помочь.
– Нина Павловна, у нас всё в порядке, – начал было Михаил.
Но тёща уже прошла на кухню.