«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 61
Ветлугин и Васнецов не нашлись, что ответить. Лев Константинович, чувствуя себя победителем в этом споре, уверенно произнёс:
– Но я хочу вам сказать одно, господа: Анна – моя законная собственность. И мне глубоко безразлична воля моего батюшки. Если бы он хотел освободить крепостную, он бы это сделал. А поскольку не опубликовал вольную, то значит, у него оставались сомнения на сей счёт. Исходя из этого, я, как законный наследник Константина Сергеевича Барятинского, принял решение оставить документ и не давать ему силы. Исходя из этого, вы, когда помогли Анне бежать, сами стали преступниками.
Ветлугин усмехнулся.
– Вот здесь вы, Лев Константинович, глубоко заблуждаетесь, – сказал он спокойно, стараясь не повышать голоса. – Анна никогда не была вашей. Она была крепостной вашего отца, и тот факт, что он подписал ей вольную, свидетельствует об уже принятом им решении. Вы можете с ним соглашаться или нет, право ваше. Но шаг сделан, и обратной дороги нет. А то, что вы препятствуете исполнению последней воли своего отца, вот это как раз и есть нарушение законов Российской империи. Поэтому никаких прав на крепостную вы не имеете. Более того, с момента, когда ваш батюшка поставил подпись под вольной, Анна перестала быть крепостной и является вольным человеком, свободным, как и мы все здесь. Фактически вы незаконно удерживаете у себя свободную женщину.
– Я остаюсь в своём праве, – ответил Лев Константинович, и в голосе его послышалась прежняя, знакомая упрямая нотка. – И никто не сможет мне этого запретить. Ни суд, ни вы, ни все ваши свидетели.
– Суд решит, – сказал Ветлугин.
– Суд? – князь Барятинский усмехнулся. – Суд может решить что угодно. Но я не отступлюсь. Вы меня знаете. Я не из тех, кто сдаётся. Если понадобится, дойду до самого государя-императора, чтобы восстановить справедливость.
Пётр Алексеевич, до сих пор молчавший, заговорил, глядя на князя в упор.
– Лев, – сказал он, и голос его был твёрдым, как сталь, – одумайся. Ты проиграешь. И проиграешь не только суд, но и всё, что у тебя есть. Имение заложено, жена уехала, кредиторы грозятся подать в суд, крестьяне ропщут, потому что голодают. Остановись, пока не поздно. Не губи себя и наследие своего батюшки.
Лев Константинович вскочил с кресла, лицо его побагровело, кулаки сжались, и в глазах загорелся тот самый опасный огонь, который Терентий Степаныч научился распознавать с первого взгляда ещё много лет назад, когда маленький княжич приезжал к отцу в имение на летние каникулы.
– Не тебе меня учить! – закричал он, почти выплюнув эти слова. – Ты – никто! Шурин! Приживал! Живёшь за мой счёт! Ешь мой хлеб и ещё указывать мне смеешь?
– Я живу за свой счёт, – спокойно ответил Пётр Алексеевич. – И не тебе мне это говорить. Твои деньги меня не интересуют. И мне прекрасно известно о том, как ты поступил с моей родной сестрой. Довёл её до того, что она была вынуждена покинуть Покровское и вернуться в Санкт-Петербург к родителям. Это возмутительно, Лев. Ты позоришь нашу семью, не говоря уже о своей собственной. Скоро весь высший свет будет судачить об этом происшествии. Ты оскорбил мою сестру и должен за это ответить.
Пётр Алексеевич замолчал, повернулся к своему спутнику.
– Алексей Николаевич, я полагаю, дальнейшее продолжение этого разговора бессмысленным. Давайте уйдём отсюда.
Ветлугин кивнул и поднялся.
– Что ж, господин Барятинский, судя по всему, диалога у нас с вами не получилось. Видимо, вы к нему не были готовы, хотя и изъявили желание с нами пообщаться. Полагаю, что наши дальнейшие встречи будут происходить исключительно в зале губернского суда. Честь имею кланяться, – титулярный советник коротко кивнул и первым направился к выходу.
Васнецов прощаться с шурином не стал. В его сердце, переполненном обидой за Варвару Алексеевну, бушевала такая буря, что он пытался не дать волю своим эмоциям.
***
Лев Константинович остался один. Он стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и не мог вымолвить ни слова. Потом медленно опустился в кресло.
– Ничего, – прошептал он в пустоту, обращаясь не то к стенам, не то к самому себе. – Я всё равно выиграю. Потому что истина на моей стороне. И все законы тоже. И никакие мелкие штафирки не имеют права указывать мне, как жить и распоряжаться собственными крепостными и поместьем.
Но в голосе его не было уверенности. Только пустота и страх.
Лев Константинович долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой стихли шаги Ветлугина и Петра Алексеевича. В комнате было тихо, только потрескивали свечи на столе, да часы на каминной полке отбивали секунды – мерно, ровно, бесконечно. Князь чувствовал, как где-то внутри, под рёбрами, разрастается холодная, тяжёлая пустота, которую он никак не мог заполнить ни вином, ни табачным дымом, ни злыми мыслями о завтрашнем дне.
Он чувствовал, что Ветлугин с шурином не отступится, и суд, скорее всего, учитывая связи Алексея Николаевича в Санкт-Петербурге, будет на их стороне, и потому он, князь Барятинский, владетельный хозяин Покровского, может потерять всё – не только Анну, но имение и репутацию. Осознание этого было настолько тяжёлым, что Лев Константинович не выдержал и стал ходить туда-сюда по комнате. Задел рукой спинку стула и, чертыхнувшись, остановился у окна.
За стеклом мела позёмка, снег кружился в свете газовых фонарей, и улица в тусклом, мертвенном сиянии лежала чёрной, безжизненной лентой, уходящей куда-то вдаль, к Волге, к лесам, к Покровскому. Впервые за долгое время он чувствовал, что не знает, как быть дальше. Мысли путались, выход не находился.
Он подошёл к конторке, взял перо, хотел написать Варваре Алексеевне – попросить прощения, позвать обратно, пообещать, что их жизнь обязательно изменится к лучшему, поскольку он решил стать другим, но передумал. Швырнул перо, сел в кресло и закрыл глаза. В голове шумело, как в тот самый вечер, когда он впервые увидел Анну и понял, что хочет обладать ею, и не мог ничего с собой поделать. Тогда ему казалось, что всё просто: она – его собственность, он – её господин. А теперь вещь восстала против своего хозяина, он оказался бессилен, и весь мир перевернулся с ног на голову.
Ну где это видано, чтобы беглая рабыня заручилась поддержкой двух дворян, и они встали на защиту её настолько рьяно, что были готовы идти до конца?! Это не укладывалось в голове князя Барятинского. Такого не бывало прежде никогда. По крайней мере, он ни разу не слышал об этом во время разговоров в Санкт-Петербурге. Там обсуждали что угодно. Начиная от мировых новостей и заканчивая стоимостью зерна и урожая пшеницы, подражания щенков гончих собак и породистых лошадей. Но ни один дворянин не упоминал, что где-то взбунтовавшаяся крестьянка нашла себе покровителя.
***
Ветлугин и Пётр Алексеевич, выйдя из номера князя, не спеша направились по коридору к лестнице. Алексей Николаевич шёл первым, чувствуя, как в груди ещё колотится сердце после напряжённого разговора, но стараясь не показывать виду. Васнецов шагал молча, опустив голову, и думал о чём-то своём – наверное, о сестре, вынужденной вернуться Санкт-Петербург, или о том, что скажет на судебном заседании.
– Как вы полагаете, Пётр Алексеевич, князь Барятинский, может быть, всё-таки одумается? – спросил Ветлугин, когда они свернули на лестницу и стали спускаться.
– Нет, – ответил Васнецов, не поднимая головы. – Я знаю его. Он скорее пойдёт на дно и утащит за собой всех, кто находится рядом, чем признает себя неправым. Лев Константинович страшно упрям и эгоистичен сверх всякой меры. Он поставил себя выше целого мира и ни перед кем не преклонит головы. Честно говоря, я до сих пор поражаюсь тому, что Варя смогла найти в этом человеке. А ведь её же предупреждали, когда она безумно влюбилась в Барятинского. Были в столице люди, кто знавал его прежде, и все в один голос утверждали, будто он страшно себялюбив, а порой и очень жесток. Но любовь глаза застит. Варвара Алексеевна предпочла не замечать его отрицательных качеств, она видела в нём исключительно хорошее. Поэтому рассчитывать на то, что Лев Константинович переменит свою позицию, не стоит.
– Тогда будем готовиться к суду.
– Будем.
Они спустились в ресторан, где их ждала Анна. Она сидела за столиком у окна, всё так же бледная, с книгой в руках, которую не читала, а просто держала на коленях, как опору, удерживающую её в этом мире страхов и надежд. За окном медленно кружились снежинки, и низкое, февральское небо казалось таким же серым и безнадёжным, как её мысли. Увидев вошедших, она подняла голову, и в глазах её застыл немой вопрос – страх, надежда, отчаяние, всё сразу, смешанное в тугой, болезненный комок.
– Всё в порядке, – сказал Ветлугин, садясь напротив. – Он ничего нам не сделал. Поговорили – и разошлись.
– Он не отступится? – спросила Анна.
– Нет, – ответил Пётр Алексеевич, садясь рядом. – Но и мы не отступимся.
Они помолчали. Официант принёс свежий чай, поставил на стол, поклонился и отошёл. Анна взяла чашку, но пить не стала – только грела ладони о горячие стенки, глядя куда-то в сторону, на горящие свечи.
***
Ночью Пётр Алексеевич не спал. Он лежал в своей комнате на втором этаже, в номере рядом с Ветлугиным, и смотрел в потолок, где от уличных фонарей плясали жёлтые, причудливые тени. Слова Льва Константиновича жгли его, как калёное железо: «Ты – никто! Шурин! Приживал! Живёшь за мой счёт! Ешь мой хлеб и ещё указывать мне смеешь?»
Он вспоминал, как князь смотрел на него – с презрением, с насмешкой, с той спокойной уверенностью человека, который привык, что ему всё позволено. И это было невыносимо. Не потому, что Пётр Алексеевич был обидчив или самолюбив – нет, он давно уже привык к тому, что мир устроен несправедливо. Но оскорбление, нанесённое при свидетеле, при Ветлугине, да и при посторонних, которые могли слышать их разговор через тонкие стены, было таким, которое нельзя было оставить без ответа. Честь – не пустое слово. И если он промолчит сейчас, то потом уже никогда не сможет смотреть в глаза ни себе, ни сестре, ни тем, кто на него положился.
Пётр Алексеевич поднялся, зажёг ещё одну свечу, подошёл к конторке. Взял перо, обмакнул в чернильницу и написал:
«Господинъ Барятинскiй!
Вчера, во время бесѣды нашей, въ присутствiи титулярнаго совѣтника Ветлугина, вы позволили себѣ оскорбительныя выраженiя въ мой адресъ, назвавъ меня приживаломъ, живущимъ на вашъ счётъ. Поначалу я полагалъ, что слова сiи были произнесены вами въ состоянiи аффекта, а посему не сто́итъ обращать на нихъ вниманiя. Но нынѣ, размысливъ о сказанномъ вами и о томъ, какъ вы сiе учинили, я пришёлъ къ заключенiю, что вы изрекли оныя намѣренно, желая меня глубоко уязвить.
Кромѣ того, поступокъ вашъ относительно сестры моей, которую вы принудили покинуть Покровское и возвратиться въ Санкт-Петербургъ къ родителямъ, почитаю я гнуснымъ и недостойнымъ дворянскаго званiя. Вы, по сути, изгнали законную супругу вашу, чѣмъ нанесли оскорбленiе всему нашему семейству и унизили Варвару Алексѣевну въ глазахъ высшаго свѣта.
Въ виду вышеизложеннаго требую сатисфакцiи. Секунданты мои явятся къ вамъ завтра въ полдень для соглашенiя о условiяхъ поединка.
Пётръ Алексѣевичъ Васнецовъ».
Он перечитал письмо, запечатал конверт сургучом и положил на стол. Потом потушил свечу и лёг, но так и не смог уснуть до самого утра, ворочаясь с боку на бок. Лишь когда за окном стало светлеть, его наконец сморил сон.