«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 60
Лев Константинович прибыл в Нижний Новгород в первых числах февраля. Зима в том году стояла долгая, и оттепель, начавшаяся было в конце января, сменилась новыми морозами и снегопадом, так что дорога от Покровского до губернского города заняла почти двое суток вместо обычных двенадцати часов; лошади выбивались из сил, то и дело проваливаясь по колено, и Терентий Степаныч, сидевший в карете рядом с барином, мысленно шептал молитвы, чтобы Господь помог им добраться без лишних приключений, ибо знал: князь и без того страшно зол из-за всего, что происходит в его жизни, а задержка в пути могла вывести его из себя окончательно и обрушить гнев на голову того, кто окажется рядом в неподходящую минуту.
Барятинский всю дорогу молчал, часто курил трубку, заставляя управляющего кашлять, и смотрел в заиндевевшее окно кареты, за которым медленно тянулись белые леса, заснеженные поля и редкие, занесённые по самые крыши деревни, где крестьяне порой оборачивались поглядеть на проезжающих и тотчас старались скрыться прочь, не желая связываться с господами, которые в такую непогоду тащатся за сто вёрст неизвестно зачем.
Лев Константинович думал об Анне, о Ветлугине, о предстоящем суде, о том, что скажет, как будет держаться. Он задавал себе много вопросов, главный из которых был: «Как сделать, чтобы вольная девки Анны больше не упоминалась на заседаниях?» Или «Как выбраться из долговой ямы, в которую попал?» Увы, но ответов у молодого князя не было. Горечь табачного дыма, которым пропиталась его одежда и вся внутренность кареты вместе с управляющим, не давала облегчения. Страшно хотелось испить вина, но рядом с холопом делать этого Лев Константинович не собирался. А ещё он с обречённостью понимал, что покоя ему не будет, пока дело не решится для него благополучно, и владелец Покровского не вернёт то, что считал своим по праву, данному ему Богом и государем и подкреплённому многовековой традицией помещичьей власти.
Когда карета наконец въехала в Нижний Новгород и остановилась у подъезда гостиницы, швейцар в ливрее с медными пуговицами поспешил открыть дверцу. Лев Константинович, ступив на расчищенную от снега мостовую, поднял голову и вдруг увидел перед собой вывеску: «Гранд-Отель». Он замер на месте, а Терентий Степаныч, который выбрался следом и сразу догадался, отчего так повёл себя его господин, осмелился заметить, что, может быть, стоит поискать другое место, дабы избежать лишних встреч и не подвергать себя неприятному соседству.
Лев Константинович усмехнулся – усмешка вышла кривая, невесёлая, с той долей злого торжества, которая появляется у людей, когда они принимают решение, идущее наперекор здравому смыслу, но доставляющее им странное, почти болезненное удовольствие.
– Никуда я не поеду, – сказал он, не глядя на управляющего. – Эта гостиница – единственная в городе, достойная человека моего положения. Не могу же я, князь Барятинский, ютиться в каких-нибудь мещанских номерах с клопами и сквозняками, где всякий проходимец будет тыкать в меня пальцем.
Было ещё кое-что, прозвучавшее глубоко в душе, но невысказанное. Барятинскому захотелось оказаться рядом с Анной, чувствовать её присутствие недалеко от себя.
Терентий Степаныч не стал спорить. Он знал, что с князем в такие минуты говорить бесполезно – это всё равно что пытаться остановить ладонью текущую воду или уговаривать ветер переменить направление. Он только молча поклонился и пошёл распоряжаться насчёт номера. Пока он суетился, следя за тем, чтобы все вещи были доставлены и разложены по местам, сам Лев Константинович прошёл в ресторан, где заказал себе кофе. Пробыть там ему пришлось недолго. Успел испить всего одну чашку, после чего явился управляющий и пригласил пройти в номер.
После того, как князь Барятинский заселился и помощью Терентия Степаныча снял тяжёлую верхнюю одежду, он прошёлся по комнатам. Выглянул в окно, отдернув тяжёлую портьеру, посмотрел на заснеженную улицу, и вдруг почувствовал странное, почти забытое волнение. Подумалось вдруг, что где-то здесь очень близко от него живёт та самая молодая женщина, из-за которой он уже, кажется, потерял семью, а теперь может остаться и без имения. Самое же неприятное было в том, что он ни при каких условиях не мог увидеться с ней, не говоря уже о том, чтобы побеседовать. Это знание жгло его изнутри, как тот самый табачный дым, который он вдыхал всю дорогу.
– Что ж, – сказал он сам себе, подходя к зеркалу и поправляя сюртук, – посмотрим, кто кого.
Несколько последующих часов Лев Константинович задумчиво прохаживался туда-сюда по гостиничному номеру, пока наконец не принял решение. Он подошёл к двери, подёргал за длинный шнур сонетки. Вскоре явился коридорный – юноша в ливрее с ярко начищенными пуговицами, гладко причёсанный и надушенный и, низко поклонившись, спросил, чего барину будет угодно.
– Я бы желал знать, в каком номере остановился титулярный советник Ветлугин.
– В 20 номере, ваше благородие, – ответил коридорный.
– Ты не знаешь, он сейчас у себя?
– Господин титулярный советник вместе со своей спутницей 10 минут назад спустились в ресторан. Если вы пожелаете с ним пообщаться, то я могу передать, что вы его искали.
– Передай, – сказал Лев Константинович, – что князь Барятинский просит господина Ветлугина уделить ему несколько минут для приватного разговора. Место пусть выбирает сам. Если пожелает, можем переговорить там же в ресторане. Или же здесь, в этом номере.
– Сию минуту будет исполнено-с, – ответил коридорный, поклонился и вышел.
Князь остался ждать, снова принявшись прогуливаться по номеру. Прежде ему не доводилось встречаться с Ветлугиным, но было чрезвычайно интересно познакомиться наконец со своим главным противником. Лев Константинович искренне не понимал, какими мотивами обусловлено решение министерского чиновника выступить в защиту беглой крепостной девки. Мысли о том, что Алексей Николаевич мог влюбиться в Анну, князь не допускал. Если бы кто-нибудь сказал, что так оно и есть, он бы рассмеялся ему в лицо и попросил больше не делать таких глупых заявлений.
Барятинскому почему-то подумалось, что истинная причина того, что Ветлугин фактически стал его личным врагом, заключается в каких-то давних делах его отца Константина Сергеевича, который до того, как окончательно перебрался в Покровское, несколько десятилетий прожил в Санкт-Петербурге. «Вероятно, мой батюшка поссорился там с кем-то из рода Ветлугиных. Их потомок теперь мстит мне. Нужно поскорее это выяснить. Может быть, есть возможность прекратить это глупое бодание?» – рассуждал Лев Константинович.
В это время в ресторане гостиницы Ветлугин, Анна и Пётр Алексеевич Васнецов сидели за столиком у окна, пили чай и обсуждали предстоящее заседание, которое должно было состояться через два дня в здании Губернского суда, где им предстояло встретиться с князем лицом к лицу. Анна выглядела усталой, но держалась мужественно, на судьбу не роптала, только иногда поглядывала на дверь, словно ожидала чего-то – то ли вестей, то ли новой беды, которая должна была обрушиться на них в самый неожиданный момент. Ветлугин, напротив, был спокоен и даже весел, ибо все бумаги к этому времени оказались собраны, свидетели дали показания, и нанятый адвокат, – человек опытный, знающий все судейские уловки и тонкости, – обещал, что дело будет выиграно на следующем же заседании, всё обойдётся без проволочек и лишних хлопот.
Когда коридорный подошёл к их столику и, низко поклонившись, передал слова князя Барятинского, все трое замолчали. Ветлугин отложил салфетку, поднял глаза.
– Князь здесь? – спросил он удивлённо.
– Точно так-с, – ответил коридорный. – Только что изволили прибыть, остановились в номере на третьем этаже. Просят вас уделить им несколько минут для разговора. Говорят, дело важное.
Ветлугин переглянулся с Петром Алексеевичем.
– Что скажете? – спросил он.
– Вам решать, – ответил Васнецов, пожав плечами. – Если Лев Константинович желает побеседовать, так тому и быть. Но я предлагаю вам Алексей Николаевич, тет-а-тет с ним не общаться. Лучше всего я стану свидетелем вашего разговора, если вы, разумеется, не против.
– А как же я? – спросила их спутница.
– Простите, Аннушка, но вам с Барятинским лучше вообще не встречаться, – сказал Ветлугин. – Вы же сами прекрасно знаете, насколько он противоречивый и непредсказуемый человек. Давайте не будем пробуждать в его и без того чёрной душе новые поводы для совершения подлостей.
Анна побледнела ещё сильнее и опустила глаза на свои руки, которые лежали на коленях и слегка дрожали.
– Я прошу вас, Алексей Николаевич, не ходите к нему, – тихо сказала она, не поднимая головы. – В него давно уже словно бес вселился. Может наговорить вам всяких грубостей. А вы же человек эмоциональный, и вдруг решите ответить? Что же тогда со всеми нами будет?..
– Аннушка, поверьте, ничего со мной не случится, – с доброй улыбкой ответил Ветлугин. – И потом не забывайте, что мы сейчас не в Покровском, где князь Барятинский полновластный хозяин, а в губернском городе, где есть полиция и суд, который, если Лев Константинович станет вести себя неподобающим образом, примет меры, невзирая на его княжеский титул.
После этого он встал, одёрнул сюртук, провёл рукой по волосам и обратился к коридорному, который всё ещё стоял у двери, ожидая ответа:
– В каком номере остановился князь Барятинский?
– В тридцать первом-с.
– Передайте ему, что я сейчас приду. Но не один, вместе с Петром Алексеевичем Васнецовым. И что на другие условия встречаться с ним я не согласен. Если он не пожелает их принять, то разговора не будет.
Коридорный поклонился и ушёл. Он вернулся ровно через пять минут и сообщил, что Лев Константинович согласен на заявленные условия и ожидает господ в своём номере. Прежде чем туда отправиться, Ветлугин и Васнецов проводили Анну до её номера, а затем направились на третий этаж.
К тому времени, как коридорный сообщил о согласии Ветлугина побеседовать, Лев Константинович успел привести себя в порядок после дороги. Не хотелось ему выглядеть перед чиновником и зятем недостойным образом. Он самостоятельно, что было для него большой редкостью, побрился, привёл в порядок волосы на голове, переоделся в чистое и стал ждать визитёров.
– Здравствуйте, господа, прошу вас, проходите, – сказал князь Барятинский, делая приглашающий жест.
Ветлугин и Васнецов прошли внутрь, сели в кресла. Лев Константинович расположился напротив них через восьмиугольный ломберный столик.
– Итак, насколько я могу понять, вы – тот самый титулярный советник Ветлугин, служащий в министерстве императорского двора в Санкт-Петербурге? Всё правильно?
– Да, князь. всё верно, как вы сказали.
Лев Константинович бросил взгляд на Петра Алексеевича.
– Что ж, и вам здравствуйте, дорогой зятюшка, – саркастично произнёс он.
Васнецов только кивнул, не желая вслух приветствовать мужа своей сестры. О том, что Варвара Алексеевна покинула Покровское, он уже знал и испытывал по этому поводу очень неприятные чувства, поскольку был уверен, что Барятинский попросту выгнал свою жену из имения, и это было позором для семьи Васнецовых. Но разбираться с этим Пётр Алексеевич решил потом, когда решится дело с беглянкой Анной.
На несколько мгновений в номере стало тихо, и все трое мужчин ощутили, как здесь душно. Гостиничные слуги перестарались, растапливая печь, и, видимо, раскалили её сверх всякой меры.
– Прошу вас, князь, приступайте к делу. Время позднее, у нас у всех есть дела, – первым прервал молчание Ветлугин.
Лев Константинович помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил. Голос его был глухим, усталым, и в этом голосе не было ни злобы, ни угрозы – только какая-то странная, непривычная для него тоска, смешанная с горечью и, может быть, даже с отчаянием.
– Я знаю, что вы подали на меня жалобу в суд, – сказал он, не глядя на Ветлугина, а куда-то в сторону, на огонь свечи, который мерцал и дрожал от сквозняка. – Знаю, что у вас есть свидетели. Граф Шувалов дал показания против меня. Даже родной брат моей жены, – он с горечью посмотрел на Петра Алексеевича, – влился в стан моих врагов. И всё ради чего? Точнее, ради кого? Крестьянки, которая родилась рабыней, но благодаря гуманной глупости моей матушки была воспитана не как дворовая девка, а как барыня. Я знаю, отчего так произошло. Матушка моя всю жизнь мечтала о дочери, да Господь не дал. Вот она и восстановила в меру своих способностей эту, как ей казалось, высшую несправедливость. И пока я служил в Санкт-Петербурге, в моём родовом поместье матушка взращивала девицу Анну. И, более того, подговорила моего отца написать ей вольную. А теперь скажите мне, господин Ветлугин, вы считаете это справедливым по отношению ко мне, единственному законному наследнику рода Барятинских? Не является ли поступок моих родителей, и матушки в первую очередь, тем, что называют простым и ёмким словом предательство?