Дарья Десса. Авторские рассказы
Трудно быть папой. Часть 1
Жизнь – странная штука. Она годами позволяет мужчине чувствовать себя хозяином положения: он знает, где лежат ключи от машины (ну почти всегда), умеет менять колёса (дважды в год, когда пора переобуваться с летней резины на зимнюю и обратно, и всё это с видом Наполеона, захватившего Москву), разбирается в политике (как и все остальные диванные эксперты), ощущая себя состоявшимся субъектом исторического процесса.
А потом жизнь берёт и выписывает ему наряд на дежурство – с ребёнком, один на один в течение трёх трое суток, – и всё его самомнение осыпается, как штукатурка со старого потолка.
Михаила Александровича Степанова, тридцати одного года от роду, инженера-конструктора третьей категории, обладателя диплома с отличием Московского авиационного института, трёх рационализаторских предложений и устойчивой репутации человека, способного решить практически любую техническую задачу, судьба настигла в четверг, в третьем часу пополудни.
Именно в это время карета «Скорой помощи» увезла его супругу Валентину Фёдоровну с диагнозом, который врач скорой произнёс торопливо и непонятно, но в котором отчётливо звучало что-то латинское и неприятное. Приступ. Ничего смертельного, сказал доктор, но наблюдение необходимо. Пару дней полежит.
– Миша, – сказала Валентина с каталки, глядя на мужа взглядом, каким смотрят на приговорённых к расстрелу, – В холодильнике суп. Рядом на полке компот. В морозилке котлеты. Под раковиной в пластиковом ящике картошка. Справа от неё в выдвижном ящике овсяная крупа. Молоко найдёшь сам. Утром Артёму обязательно молочную овсянку. В обед подогреешь ему супчик. Вечером сделаешь пюре и разогреешь котлеты. И я тебя очень прошу, никаких чип и газировки. Испортишь ребёнку желудок, будешь сам его к гастроэнтерологу водить каждую неделю.
– Валя, всё будет хорошо. Не беспокойся.
– И никакого фастфуда! – сказала она вдруг с неожиданной силой. – Никакого! Ты обещаешь?
– Обещаю, – сказал Михаил. – Сам присмотрю.
Никогда в жизни четыре слова не производили на женщину такого разрушительного действия. Валентина закрыла глаза с обречённым видом, и её увезли. Михаил Александрович остался на пороге квартиры. За его спиной в коридоре топтался Артём – пять лет, шестнадцать килограммов шустрости, непоседливости и хитрости, упакованных в тщедушное тельце, которое при взгляде на него вызывало у всех родственников женского пола немедленное желание накормить, а у педиатра – задумчивость с прищуром.
– Пап, – сказал Артём, – а в солдатиков можно поиграть?
– Можно, – рассеянно сказал Михаил, глядя вслед уехавшей машине.
– Ур-р-ра! – завопил сын и умчался в комнату.
Михаил постоял ещё секунду, потом закрыл дверь, прошёл на кухню и последовательно открыл всё, что упоминала жена. Нашёл холодильник, упаковку овсянки, коробку молока, кастрюлю с супом, контейнер с котлетами, ящик с картошкой. Отдельно обнаружил висящий на холодильнике и прикреплённый магнитиком листок бумаги, на котором крупным Валиным почерком было написано, что и когда давать сыну. Но вскоре Михаил убедился, что его супруга куда более предусмотрительная женщина, чем ему казалось прежде. Он обнаружил стикеры ещё и на каждом предмете, который ему требовалось отыскать. Муж посмотрел на них с уважением.
Потом закрыл холодильник и пошёл играть в своих солдатиков. На компьютере. А когда ему надоело проходить очередной уровень, в котором его раз за разом убивал монстр, он переместился в комнату к сыну.
В солдатиков играли долго и с размахом. Диван был превращён в Альпы, два стула – во фланговые укрепления, и только кот Фрол, занявший стратегическую высоту под батареей, отказывался присоединяться к какой-либо из сторон конфликта и смотрел на происходящее с олимпийским безразличием.
В четыре часа Артём сказал:
– Пап, я есть хочу.
Михаил посмотрел на часы. В шесть вечера, согласно расписанию жены, сына требовалось покормить ужином. Теперь ходики показывали 10 минут девятого.
– Сейчас, сынок, – сказал отец бодро, – я тебя накормлю.
Котлеты с супом – это, конечно, хорошо. Но Михаилу вдруг стало немного обидно. Что он, не справится? У него высшее образование. Он строил самолёты – ну, проектировал их отдельные узлы, но всё же. Манная каша – это не сопло реактивного двигателя. Это просто крупа и вода. Элементарно. Он открыл холодильник, посмотрел на Валентинины кастрюли с записками – и закрыл. Потом распахнул буфет и извлёк с дальней полки «Книгу о вкусной и здоровой пище» – тяжёлую, в красном переплёте, с золотыми буквами, подарок тёщи на свадьбу. Книга хранилась как памятник эпохи и открывалась крайне редко. Михаил раскрыл её на разделе «Каши» и углубился в чтение.
Процесс занял у него ровно три минуты.
– Проще некуда, – сказал Михаил вслух.
Кот Фрол, переместившийся к тому времени на холодильник, посмотрел на него с выражением, которое у людей называется «ну-ну». Он сладко потянулся, и главе семьи даже показалось, будто Котяра хитро подмигнул: «Мол, давай, братан, покажи, кто тут в доме настоящий мужик».
После этого глава семейства вступил в бой за право считаться кулинаром. Первым делом была обнаружена манка. Она нашлась в самом дальнем углу кухонного шкафа – двухкилограммовый бумажный кулёк, плотный и тяжёлый, как снаряд. Рядом с ним стояли гречка, рис, перловка и ещё что-то неопознанное в стеклянной банке. Вероятно, это был горох. Михаил взял манку.
Далее была выбрана кастрюля. Большая, потому что маленькую Михаил решил не использовать. Он рассуждал логически. Каша – это дело серьёзное. Для неё необходима нормальная вместительная ёмкость. Затем жидкость. Согласно книге, требовалось в кастрюлю налить воды и подсолить по вкусу.
Понимая, что вкусовые пристрастия у всех разные, Михаил насыпал белые кристаллы щедро, поскольку мелочиться не привык. И вообще, на всякий случай. Ребёнок должен получать минералы. Дождался кипения. Это заняло дольше, чем рассчитывал, – кастрюля была большая, и он несколько раз подходил проверять, не закипела ли вода, и каждый раз оказывалось, что со дна только быстро поднимаются пузырьки, но процесс ещё не достиг своего апогея.
На четвёртый раз Михаил решил, что вода просто не хочет кипеть при нём, отвернулся и стал смотреть в окно. Уровень внезапно поднялся, покрывшись лопающимися пузырями, и вода, опрокинувшая через край кастрюли, зашипела на плите.
– Стоять! – скомандовал Михаил и кинулся убавлять газ.
Затем наступил следующий этап. Книга говорила: «Всыпать крупу тонкой струйкой, непрерывно помешивая». Это казалось разумным. Беда была в том, что кулёк весил два килограмма, а ложка была одна, и руки у Михаила тоже были одни – две штуки, обе заняты. Он секунду подумал над задачей, потом решил её инженерным методом: сначала насыпать, потом мешать. Главное – скорость перехода от одной фазы к другой.
Михаил размахнулся и щедро сыпанул манку в кипящую воду. То, что произошло дальше, было красиво, как физический опыт, и страшно, как его результат. Манка попала в кипяток и начала стремительно набухать, схватываться комками и превращаться в нечто, напоминающее извергающийся вулкан в миниатюре. По всей кухне полетели белые брызги. Михаил схватил ложку и начал старательно ей бултыхать. Каша не поддавалась – она уже успела схватиться у дна, и ложка с трудом пробивалась сквозь её сопротивление.
– А, ну ты так, – пробормотал Михаил и перехватил ложку двумя руками.
Он мешал с таким усердием, что кастрюля начала ездить по конфорке, описывая сложные траектории. Тогда глава семьи одной рукой (успел надеть варежку – охрана труда прежде всего, её правила кровью писаны) схватил кастрюлю, другой мешал. Это напоминало приготовление бетона – то самое, которое он видел на стройке напротив работы. Там мужики мешали раствор в бадье, наклонив её и вращая кругами. Михаил применил ту же технику.
Каша в ответ начала пригорать. Запах пригорелого полусырого блюда немедленно распространился по квартире. Из комнаты прибежал Артём.
– Пап, что горит?
– Ничего не горит. Иди играй.
– Но пахнет...
– Это так пахнет каша. Иди-иди.
Артём посмотрел на отца с тем особым детским выражением, которое означает полное недоверие к словам взрослого, но невозможность что-либо доказать, и ушёл. Михаил посмотрел на кашу. Она оказалась чрезвычайно густая. Ложка, воткнутая в неё, стояла вертикально, как флаг на завоёванной территории. Да, но вся проблема заключалась в том, что, согласно книге, каша должна быть жидковатой.
«Если что-то стало густым, нужно просто его развести», – подумал Михаил. Чем можно разбодяжить манную кашу? Водой, например. Но это не так вкусно. Куда лучше – молоко. Он вытащил коробку из холодильника и щедро вылил примерно половину в кастрюлю. Благо объёмы позволяли. Каша возмутилась. Она захлюпала, зашипела и выплюнула в ответ несколько горячих капель, попавших Михаилу на руку.
– Ах ты!.. – сказал глава семьи и сунул обожжённый участок под проточную воду.
Когда остудился, снова принялся за ложку. Битва ещё не была проиграна. До победы оставалось совсем чуть-чуть.
Минут через двадцать, в течение которых каша пригорела ещё раз, Михаил обжёгся трижды и один раз сказал вслух слово, которое при ребёнке говорить не следует, но никто не слышал, потому что Артём увлечённо строил в комнате укреплённый район, – манная каша была готова. Мужчина смотрел на неё с чувством, которое испытывает строитель, закончивший трудный объект. Да, не красавица. Да, неровная. Да, местами коричневатая от пригорания. Но ведь она есть! И пахнет... ну, довольно специфически. Но это каша! Он впервые за свою жизнь самостоятельно приготовил манную кашу. Есть чем гордиться.
Попробовал. Вкус был... сложным. Сначала шла соль, притом довольно много. Потом горечь от пригорелых кусков. Потом что-то неопределённое, что, вероятно, и было вкусом манки, если бы его не заложили всем остальным в виде хлористого натрия, обильно залитого пастеризованного молоком.
– Вот и настало время отведать, что такое вкусная и здоровая пища, – сказал Михаил вслух, вспомнив название книги. Он решительно погрузил половник в кастрюлю, наложил себе каши в тарелку, взял ложку и отправил содержимое посудины в желудок с лицом человека, принимающего горькое, противное, но необходимое лекарство. В процессе употребления он несколько раз брался за сахарницу и щедро посыпал блюдо, пытаясь тем самым хоть как-то улучшить его вкус. В результате стало ещё хуже, но Михаил преодолел трудности с упорством настоящего воина.
После того, как последняя ложка была проглочена, отец позвал сына.
Артём пришёл, посмотрел на тарелку и остановился. Там дымился кусок. Именно кусок – каша успела схватиться настолько, что держала форму. Сверху она была бледно-жёлтой, по краям – коричневатой, посередине – с тёмными вкраплениями пригорелого. От неё шёл пар и специфический запах – что-то среднее между горелым молоком и цементным заводом.
– Папа, а что это такое? – осторожно спросил мальчик.
– А ты разве не узнаёшь?
– Нет.
– Манная каша, – подтвердил Михаил. – Она очень питательная и полезная. Меня бабушка всегда в детстве ею кормила, поэтому я вырос таким большим и сильным. Давай, садись и ешь. Ты руки помыл?
Ребёнок с недовольным видом сходил в ванную комнату, потом вернулся и с обречённым лицом сел за стол. Он молча смотрел на тарелку секунд десять. Потом поднял на отца взгляд – огромный, выразительный, полный всего того, что пятилетний ребёнок ещё не умеет выразить словами, но уже прекрасно чувствует.
– Не хочу-у-у-у, – сказал протяжно, с той особой нотой в голосе, которая означает не просто отсутствие аппетита, а фундаментальное несогласие с происходящим и полный отказ питаться тем, что предложено.
– Хорошо, – сказал Михаил.
Артём моргнул. Это было неожиданно. Мама в такой момент начинала долгую процедуру уговоров, переговоров, обещаний и угроз. Папа просто сказал «хорошо».
– Съешь потом, – добавил папа, накрываю тарелку с кашей пустой тарелкой, чтобы не заветрелась.
– А что мы будем делать сейчас? – подозрительно уточнил Артём.
– Сейчас мы с тобой, сынок, пойдём погулять. Это очень полезно перед сном. Одевайся.
Следующие несколько минут мальчик натягивал одежду с задумчивым видом. Что-то в этой схеме было не так, принципиально не вписывалось в его опыт. Но что именно – он ещё не мог осознать, поскольку ещё маленький.