Осенью 1990 года Ксения впервые перешагнула порог Научно-исследовательского института не как студентка-практикантка, а как полноправный научный сотрудник. Она помнила этот день до мельчайших, звенящих деталей: гулкий звук собственных шагов в коридорах, запах мастики, которой натирали старый паркет, тяжелую дубовую дверь лаборатории и свой первый белоснежный халат, пахнущий крахмалом. Ей выделили собственный стол у окна, стопку свежих журналов по физике полупроводников, серьезную тему исследования и назначили Григория Наумовича Ландау научным руководителем. В те первые месяцы Ксении казалось, что жизнь обрела абсолютно правильную, выверенную траекторию, ведущую к большой цели.
Вы читаете продолжение второй главы.
Но эта траектория сломалась быстрее, чем она успела опубликовать свою первую статью.
К зиме девяносто первого года огромная страна начала стремительно осыпаться, увлекая за собой неповоротливую махину института. Сначала исчезли элементарные реактивы. Затем перестали поставлять детали для измерительных приборов. Чугунные батареи в высоких кабинетах окончательно остыли, покрывшись слоем серой пыли. Ксения часами сидела над расчетами, накинув поверх некогда белоснежного халата старую колючую кофту, и растирала озябшие, непослушные пальцы. Зарплату начали задерживать — сначала на недели, потом на долгие, мучительные месяцы.
НИИ с его облупленными желтоватыми стенами на глазах превращался в призрак. Люди, еще вчера увлеченно спорившие у доски о волновых функциях, теперь тревожно собирались у шипящих телевизоров, вслушиваясь в пугающие новости про ваучеры, гиперинфляцию и пустые полки. Талантливые сотрудники один за другим растворялись в новой реальности.
Во время обеденного перерыва на тесной институтской кухне, заставленной банками из-под растворимого кофе и гранеными стаканами, кипели уже не научные дискуссии.
Борис Семенович Рябинин, умнейший теоретик, чьими монографиями Ксения зачитывалась на третьем курсе, теперь нервно курил у приоткрытой форточки, пряча покрасневшие глаза.
— Всё, Ксюша. Я заявление на стол положил, — глухо произнес он, стряхивая пепел в баночку. — Ухожу в кооператив. Будем китайские пуховики растаможивать и видеомагнитофоны возить. Детям мясо нужно каждый день, а не мои публикации в вестнике Академии наук.
Наталья Петровна, сидевшая у шаткого стола с мотком серой пряжи, тяжело вздохнула. По выходным она уже стояла на стихийном рынке, продавая привезенный из Польши ширпотреб.
— Кому теперь нужна твоя физика, девочка? — горько сказала она, глядя на упрямо сжатые губы Ксении. — Страна выживает. Не до науки сейчас.
Ксения попыталась возразить. В ней вскипел юношеский максимализм, она вспомнила строгие слова отца о долге, о том, что предавать дело при первых же трудностях — малодушие.
Но Борис Семенович прервал ее с неожиданной, хлесткой резкостью:
— Родина хорошо звучит, когда зарплату платят! А когда тебе не на что купить дочке зимние сапоги, лозунгами сыт не будешь.
Ксения отвернулась к окну. Она злилась, ей хотелось крикнуть им, что они предают свое призвание, но она промолчала. Ей просто нечего было ответить. В ее собственном кармане лежали смятые, обесценивающиеся рубли, которых едва хватало на проезд в холодном трамвае и половину батона хлеба.
Вечером того же дня она заглянула в общежитие к Ольге. Подруга суетилась посреди комнаты, собирая чемоданы. Из хрипящего двухкассетника на подоконнике несся бодрый, синтетический ритм: группа «Комбинация» звонко пела про «American Boy».
Ольга светилась. Она высыпала на кровать перед Ксенией ворох сокровищ: глянцевые открытки с видами Нью-Йорка, яркие пластинки жевательной резинки, календарики с улыбающимися людьми на фоне небоскребов и стопку писем.
— Смотри, Ксюш! Это от Джона. Он зовет меня к себе, оформляем визу невесты, — Ольга крутилась перед зеркалом, прикладывая к лицу импортный шарф.
Ксения смотрела на нее с горьким недоумением. Когда пять лет назад Ксения только заселилась первокурсницей в эту комнату, Ольга уже училась на втором курсе. Она должна была получить диплом еще год назад, но брала академ, потом долго тянула с госэкзаменами, правдами и неправдами цепляясь за место в общежитии, словно ждала какого-то чуда. И вот чудо пришло в иностранном почтовом конверте.
— Оль, ты же его видела только на фотографиях, — осторожно сказала Ксения. — Ты английский толком не знаешь. Бросаешь диплом...
Ольга резко обернулась. В ее глазах не было беспечности, только жесткая, выстраданная решимость.
— Да, бросаю! А что меня здесь ждет? — она махнула рукой в сторону окна, за которым темнели серые панельные дома. — Я не хочу всю жизнь стоять в очереди за курицей и доказывать, что я достойна колготок. Я жить хочу, понимаешь? Красиво, нормально жить!
Ксения ушла от нее со смешанным чувством. Она спорила, не принимала позицию подруги, не понимала, как можно променять родину и профессию на красивые картинки из журналов. Но глубоко внутри, как отравленная игла, впервые заворочалась пугающая зависть к этой простой и ясной решимости спасти себя.
Спустя месяц Ксению ждал еще один удар, куда более страшный. Артем Левин, их гениальный математик, способный распутывать сложнейшие формулы, как клубки ниток, пригласил ее в промерзший сквер, чтобы попрощаться.
Он выглядел осунувшимся, но странно спокойным. Воротник его куртки был поднят, спасая от ледяного ветра.
— Рабочая виза. Улетаю в Европу, — коротко бросил он.
— В какой университет? — с надеждой спросила Ксения, обрадовавшись, что хоть кто-то из их выпуска нашел свой путь в науке.
Артем криво усмехнулся.
— Какой университет, Ксюш? Сортировочный центр. Склад. Потом, может, на стройку возьмут, если повезет с документами. Или на фабрику, станки обслуживать.
Ксения замерла, чувствуя, как леденеет лицо.
— Тебя? На стройку? Артем, ты в своем уме? Ты же мог бы заниматься математикой! У тебя голова светлейшая!
Он посмотрел на нее с тяжелой, стариковской усталостью.
— Здесь я занимаюсь выживанием, Ксения. А там хотя бы честно платят за руки.
Его отъезд надломил что-то фундаментальное внутри Ксении. Одно дело — легкомысленная Ольга, всегда искавшая комфорта. Другое дело — Артем. Если такие люди, настоящие таланты, выбирают судьбу грузчика за границей вместо аспирантуры дома, значит, в стране происходит необратимая катастрофа.
Улицы города менялись с пугающей скоростью. Повсюду вырастали коммерческие ларьки с железными решетками, откуда пахло жареными семечками, дешевым парфюмом и шоколадными батончиками. Люди с лихорадочным блеском в глазах обменивали валюту у метро. Женщины-учителя и врачи тащили к поездам огромные клетчатые челночные сумки, навсегда срывая спины.
А из каждого киоска звукозаписи, перекрывая шум слякотных улиц, неслось беспечное: «Ксюша, Ксюша, Ксюша — юбочка из плюша...». Эта легкомысленная песня физически раздражала героиню. Ей казалось чудовищной несправедливостью, что ее имя стало гимном этой новой, суетливой, торгующей эпохи, пока сама она мерзла в мертвой лаборатории, отказываясь сдаваться.
В следующие выходные Ксения поехала домой. В электричке стойко пахло мокрой шерстью, дешевым табаком и тревогой.
Отец сильно сдал. Завод, которому Павел Андреевич отдал тридцать лет жизни, лихорадило. Заказов не было, цеха простаивали в жуткой тишине. Мать, Нина Сергеевна, суетилась на кухне, молча пересыпая дефицитный сахар в банку и деля крошечный кусок сливочного масла на равные порции, чтобы хватило на неделю.
За скудным чаем разговор неизбежно свернул на то, о чем Ксения мучительно думала последние недели.
— У нас отдел распускают на половину ставки, — тихо сказала она, водя ложкой по дну чашки. — Григорий Наумович говорит, есть возможность подать заявки в иностранные научные фонды. В Германию. Во Францию.
Павел Андреевич медленно положил тяжелую, мозолистую руку на потертую кухонную клеенку.
— Значит, побежишь? — голос отца был ровным, но в нем зазвенел металл. — Трудные времена — не повод бросать дом, Ксения. Страну поднимать надо, работать, а не по заграницам легкого хлеба искать.
— А если дом сам рушится? — Ксения подняла глаза, полные слез и отчаянной обиды. — Папа, я хочу работать! Я физик! Мне не на чем проводить опыты, мне нечем платить за комнату! Я не Родину предаю, я профессию пытаюсь сохранить! Пойми ты меня!
Нина Сергеевна тяжело опустилась на табурет, нервно комкая в руках полотенце. Она промолчала. Мать панически боялась потерять дочь, боялась чужого, враждебного мира, но, глядя в побледневшее лицо Ксении, видела ее горькую правоту.
Вернувшись в город, Ксения решилась. Она достала из шкафа старую немецкую печатную машинку. Вечерами, под тусклым светом настольной лампы, она переводила свои статьи и тезисы на английский и немецкий языки. Она рассылала письма в Мюнхен, Париж, Торонто. Первые конверты она заклеивала с обжигающим чувством стыда, словно совершала должностное преступление. Последующие — с холодной надеждой.
Григорий Наумович Ландау, узнав о ее рассылках, не стал осуждать. В один из холодных вечеров он молча положил перед ней блестяще написанную рекомендацию.
— Спасибо, — Ксения опустила глаза. Ей было невыносимо стыдно перед старым учителем.
Ландау снял очки и потер усталые глаза.
— Не корите себя. Если здесь лаборатория умерла, это не значит, что должны умереть ваши руки и голова. Только помните одну вещь, Ксения: уехать легко на бумаге. Вернуться к себе бывает гораздо труднее.
Письмо пришло в конце ноября 1992 года. Это был официальный факс из института в Мюнхене. Хельмут Краузе, руководитель перспективного проекта, предлагал ей место в своей команде.
Ксения вышла из здания главпочтамта на улицу. Под ногами чавкало месиво из грязного снега. Мимо понуро шли люди в темных куртках. Возле остановки молчаливая очередь жалась друг к другу в ожидании старого троллейбуса.
Она сжимала в кармане лист термобумаги с немецкими печатями, и ей казалось, что у нее за спиной расправляются крылья.
В тот вечер ей казалось, что письмо из Германии — это билет не просто в другую страну, а в жизнь, где ее наконец оценят. Она еще не знала, что иногда чужая дверь открывается легче, чем потом закрывается за спиной.
Конец третьей главы. Продолжение читайте здесь.