Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 180
Через пару часов сводный отряд вернулся. Ещё раньше на взлётно-посадочную площадку, оборудованную на территории новой базы, приземлился вертолёт Ми-8. Ковалёв вызвал всех в штаб для доклада. Первым делом он поинтересовался, каковы потери. Первым отчитался командир М’Гона. Он с довольным лицом сообщил, что раненых и тем более погибших среди его бойцов нет. Ветер также подтвердил отсутствие «груза 300 и 200» у бойцов АК. Командир лётного экипажа доложился, что вертолёт получил незначительные повреждения, но всё это можно исправить собственными силами прямо здесь на месте.
– Так, отлично, товарищи офицеры. А теперь сообщите мне о том, каковы результаты операции в плане уничтожения противника.
Ему доложили, что все двадцать боевиков, проникшие на территорию заброшенного родника, были уничтожены. Во время боя у некоторых из них был шанс сдаться в плен, что им было и предложено, но они отказались и поэтому поступила команда на ликвидацию. Как сообщил Ветер, все террористы – сборная солянка из представителей разных народов. Большинство – наёмники, прибывшие из разных государств Африки и Ближнего Востока. Об этом свидетельствуют обнаруженные при них документы.
– Какую группировку они представляют? – спросил Митрофан Петрович.
– Ту же самую, которая взяла на себя смелость напасть на страну несколько недель назад, – ответил советник. – Эти двадцать, видимо, представляли собой авангард для формирования будущей опорной базы. В этом вы, товарищ полковник, были совершенно правы.
– Я только одного не могу понять, – сказал Ковалёв. – Они же видели, что мы сюда отходим и не с пустыми руками. Ну, хватило же наглости приблизиться к городу и попытаться здесь устроить себе лёжку.
– «Наглость города берёт», – произнёс Пивовар, вспомнив пословицу. – А эти вообще безбашенными оказались.
– Совершенно верно, – подтвердил его предположение Ветер. – При них обнаружены психотропные вещества. Для личного употребления, не ради продажи сюда притащили эту гадость. Приняли, видимо, перед началом боя. Поэтому никто жалеть себя не стал и сдаваться в плен тоже.
– Туда им и дорога, – сказал Ковалёв. – Всю найденную при них гадость сжечь к чертовой матери.
– Уже сделали, – сказал Ветер. – Нашли ямку, высыпали всё. Полили бензином. Догорает.
– Каким оружием обладали боевики?
Советник перечислил. Ничего экстраординарного не оказалось. Автоматы, пистолеты, несколько гранатомётов, в том числе одноразовых. Ни одного, к счастью, ПЗРК, иначе нашему вертолёту крепко бы досталось. Плюс ещё гранаты, патроны и прочее снаряжение.
– Всё барахло, которое может пригодиться, передать Пирлу на ответственное хранение, – распорядился Митрофан Петрович.
– Да там много иностранного, мы такое не используем, – заметил Ветер.
– Ничего, пригодится для отчётности. Чтобы в столице не думали, будто мы тут сидим сложа руки. В Афгане грамотные офицеры всегда так поступали. Если брали караван, то потом обязательно показывали, чтоб было внутри. А иначе отцы-командиры могли подумать, будто бойцы со злости просто мирных жителей пощёлкали. Политика, понимаешь! – он для усиления эмоционального эффекта даже поднял вверх указательный палец.
– Так, а куда подевали убитых боевиков? – спросил Ковалёв.
– Похоронили, как полагается, чтобы местные животные их не растащили по всей пустыне.
– Это как?
– Там же много заброшенных шахт. В одной из них и упокоились господа террористы. Сложили их, сверху обрушили несколько тонн породы.
– Верное решение, – резюмировал Ковалёв. – Так, Ветер и Пивовар остаются для формирования подробного отчёта командованию. Остальные свободны. Да, чуть не забыл. Прошу прощения. – Он подошёл к командиру М’Гона. Крепко пожал его руку, держа её обеими ладонями. – Вы отлично справились, командир. От лица АК выношу вам устную благодарность.
– Служу своей стране, – ответил африканский офицер.
Спустя ещё час «Ветер» сел в «Тигр» и поехал к госпиталю. Надя кинулась к машине, когда её любимый мужчина вылез из броневика, весь в пыли, с автоматом на груди. Она схватила его за руки, заглянула в глаза:
– Всё нормально? Ты не ранен?
– Всё нормально, родная! – Ветер улыбнулся, смахнул пыль с лица. – Водички бы попить. Забыл взять, а у Ковалёва всё было некогда, – плотно занимались отчётностью и планированием.
Надя отстегнула фляжку от пояса, протянула:
– Пей, пей скорее.
Ветер взял фляжку, запрокинул голову и пил долго, не отрываясь, не обращая внимания, что вода потекла по подбородку. Потом вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Надю:
– Спасибо, родная. Ну что? А теперь позволишь мне воспользоваться вашей прекрасной душевой кабиной? Говорят, у вас тут даже водичка с подогревом, а также в ресторане работает прекрасный шеф-повар, – по-доброму иронично пошутил он, улыбаясь.
– Да, конечно, пойдём.
Рафаэль наблюдал за этой сценой сверху из окна. Он чувствовал радость за то, что ветер вернулся целым и невредимым. И что у Шитовой по-прежнему есть рядом любимый человек. Думать о том, что всё могло случиться совершенно иначе, не хотелось. А ещё испанец испытывал облегчение, поскольку боестолкновение не привело к ранениям, и никто не прибыл в госпиталь на последнем издыхании. Это значит, не нужно стоять у операционного стола, пытаясь спасти чью-то жизнь.
В то же самое время, находясь у себя в кабинете, командир базы Ковалёв думал о том, что этот день войдёт в историю города. Вернее, он мог бы войти, если, во-первых, здесь находился тот, кто создаёт его летопись. А во-вторых, информация о случившемся дошла бы до его ушей. Вероятно, местные жители слышали стрельбу и взрывы, наверняка решили, что на город напали, и поэтому все попрятались по своим домам. Через некоторое время самые бесстрашные и любопытные наверняка доберутся до заброшенного рудника и попытаются понять, что же там случилось. Заодно и поживиться, если будет чем. Заметать следы недавнего боя никто не стал, поэтому всё и так станет очевидно. Стрелянные гильзы, обожжённая земля, следы от пуль и осколков.
Кстати, Ковалёв был рад и тому, что автопарк базы пополнился тремя неплохими пикапами. Не новыми, но если подремонтировать, то можно использовать в качестве боевых транспортных средств. Он даже приказал не демонтировать с них турели с установленными пулемётами. И заодно порадовался тому, что боевики не успели использовать это грозное оружие, – слишком глубоко запрятали и во время боя не смогли вовремя вывести наружу. Иначе бы Ми-8 мог серьёзно пострадать.
Но даже несмотря на общее удовлетворение от того, что враг был побеждён, Ковалёв понимал, конвой из столицы ещё не пришёл. И дорога из-за того, что пара десятков террористов нашла своё вечное пристанище среди скал, безопаснее не стала.
***
Напряжение боя никак не отпускало. Оно висело в воздухе, осело пылью на одежде, смешалось с потом и горечью сгоревшего пороха. Местные бойцы стояли у машин, с оружием в руках – кто опёрся на броню, кто присел на корточки, но никто не расслаблялся. Зрачки глаз расширены от возбуждения, дыхание тяжёлое, прерывистое. Они воевали! Они победили! И никого не потеряли, что очень важно. И это было очень сильно – победа над страхами, над неуверенностью в собственных силах после того боя, когда они были вынуждены отойти, потеряв около двадцати бойцов. Своих ребят. Многие были родственниками. Были те, кто считал: пролитая кровь товарищей по оружию – на их совести. Чувство вины грызло изнутри, не давая спать по ночам. А сейчас этот бой. Другой. Победный.
Солдаты, не участвовавшие в боестолкновении, подходили, жали руки, что-то говорили – коротко, на своём языке, хлопали по плечам. Сейчас не надо им мешать. Огонь схватки постепенно успокоится сам, без приказов и команд. Командир М’Гона понимал это. Когда вернулся после совещания с Ковалёвым, не стал приказывать сдать оружие и боеприпасы в оружейку и расслабиться. Дал подчинённым возможность обсудить всё в кругу однополчан с автоматами в руках. Лучше вспоминается, когда ощущаешь ладонями тяжесть предмета, с которым победил.
М’Гона знал: если сейчас оборвать это состояние, заставить их резко вернуться в обыденность, адреналин не найдёт выхода и ударит изнутри – бессонницей, агрессией, срывами. Пусть лучше выговорятся теперь. Обсудят всё вплоть до мельчайших подробностей. Тем более им, кто недавно перенёс сильное поражение, это чрезвычайно важно.
Один из бойцов, кто оставался на базе, поинтересовался, почему нет пленных. Ему коротко ответили в том духе, что враг не собирался сдаваться. Потому и выбора не было. Большинство и так понимало: если оставить террористов в живых, они всё равно вернутся к своей бандитской работе. Это люди без чести и совести. А хуже того, что они подняли оружие против своих же сограждан. Это те, кто местные. А наёмников вообще ни в одной стране мира не принято брать в плен. Нет никого хуже тех, кто воюет за деньги.
***
Харитонов, узнав от Богомазова о возвращении бронегруппы и вертолёта без потерь, громко и радостно объявил всем врачам и помощникам:
– Коллеги, отбой тревоги! – а потом добавил, уже тише, словно для себя: – И слава Богу!
Стоя в узле связи и слушая переговоры по рациям, Лера серьёзно испугалась. Это был второй бой за то время, пока она находилась здесь. И хотя сама его не видела, а только слышала через динамики, ощущение было такое, словно всё происходит буквально за окном. Точно так же, как это было совсем недавно, когда они уходили с прошлой базы. Она даже несколько раз выходила в коридор, чтобы продышаться и нервно посмотреть в окно. Не приближается ли кто-нибудь? Но снаружи никого не было, город словно вымер. Тогда начальник госпиталя возвращалась обратно, заставляя себя слушать дальше.
Ей вспоминалось, с каким настроением они прибыли сюда. Опустошённые, злые на себя и на противника, потерянные и страшно уставшие. Лере очень не хотелось, чтобы ситуация внезапно повторилась, и им бы пришлось снова всё бросать в грузовики и спешно уезжать. Тем более, они и так уже забрались на самый север страны. И куда же отступать дальше? В Алжир? Или углубляться в Сахару, которая растянулась на многие тысячи километров?
Она прижалась к Рафаэлю, не стесняясь коллег. Плечи её мелко дрожали, и это никак не удавалось унять силой воли.
– Милый, мне так страшно. А что будет, если отряд погибнет, если террористов окажется намного больше, и они всех там перебьют?
– Не бойся, Лера. Прежде чем туда отправиться, наши провели как воздушную разведку с помощью дронов. И всё благодаря твоему Фонду, кстати. Они выяснили, что боевиков там около двадцати, сводный отряд намного больше. К тому же у нас есть вертолёт. Я просто уверен, победа будет за нами.
С Лерой происходило всё точности, как с парашютистом в самом начале карьеры. Первый прыжок делают все. Потому что не знают, что это такое. На второй большая часть уже не приходит. Да, она пережила первый бой в прошлом городе. Но это было далеко – стрельба где-то на окраине, взрывы за горизонтом, – и никто не угрожал ей лично. Здесь совсем другое дело. Возник страх от того, что всё повторяется, только станет намного хуже. Вдруг та группа бандитов, которая проникла на рудник, была не одна? Вдруг это всего лишь отвлекающий манёвр, а основные силы террористов сосредоточились в другом месте и прямо сейчас спокойно проникают в город, где их никто не ждёт?
Испанцу и самому приходили эти мысли, было тоже непросто унять страх. Поэтому, чтобы успокоить себя и невесту, он медленно гладил её по волосам.
– Родная, я всё понимаю. И мне тоже страшно. Ну, мы должны верить в лучшее. В конце концов, у нас тут отличный, крепкий гарнизон. И наши бойцы из АК – лучшие в мире.
Лера подняла голову, посмотрела ему в глаза. В её взгляде была не только усталость, но и что-то новое – то, что она, кажется, только сейчас начала осознавать.
– Рафаэль, ведь ты был под обстрелом. Надя нечаянно проговорилась, – голос её дрогнул. – Ты понимаешь, что будет, если... Ты обо мне подумал? Вот зачем ты во всё это ввязался? Лучше бы работал по-прежнему в Санкт-Петербурге. Надо было после первой же стрельбы сразу постараться вернуться обратно.
– Лера, я должен был бросить раненых? Умирающих людей? – он покачал головой. – Да, мне было страшно, этого не стыжусь. Но я врач и обязан спасать пациентов. – Он помолчал. – И к тому же ты пока не осознаёшь, но подумай над этим. Если бы я поступил, как говоришь, ты бы стала первой, кто перестал меня уважать.
– Наверное, ты прав. А когда тебе стало страшнее всего? Когда видел, как пули щёлкают по камням рядом с тобой?
– Нет, Лера. Мне стало очень страшно после боя. Когда понял, что находился от смерти на расстоянии вытянутой руки. Если бы хоть одна пуля изменила траекторию полёта, то…
Она отстранилась от Рафаэля, провела ладонями по лицу, будто умываясь, поправила волосы – собрала их в хвост, закрутила резинкой. Движения стали резче, собраннее.
– Дай мне слово, Рафаэль Креспо.
– Какое, Лера? Я самое главное тебе уже сказал: безумно люблю и готов сделать всё, что попросишь.
– Вот и сделай. Дай слово, что будешь беречь себя. Для меня.
– Лера, я буду максимально осторожен. И обещаю не бросаться под пули, – он посмотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда. – Даю слово и сдержу его.
Вскоре поступила информация, что сводный отряд возвращается. Все облегчённо выдохнули.
– Товарищ старший лейтенант, – Лера вдруг ткнула жениха шутливо в бок, пытаясь разрядить напряжение, – вы задерживаете начальника госпиталя и не даёте ему слушать новости с поля боя.
Он не ожидал такого поворота и растерянно моргнул.
– Я слышу ваше слово, товарищ старший лейтенант. И верю ему, – голос её стал серьёзным, почти официальным. – Но если вы его нарушите, я имею право на сатисфакцию.
– Не понял. Что ты имеешь в виду, Лер? – Креспо нахмурился, пытаясь уловить её мысль.
Уже серьёзно, глядя на него грустно и чуть устало, Лера сказала:
– Ты не только мне дал слово, испанец...
– В смысле? – у Рафаэля почему-то похолодели руки. Он почувствовал, как кровь отлила от пальцев.
– И ему.
– Кому? Николаю Артамонову? Твоему отцу?
– Товарищ старший лейтенант, вы не станете капитаном. Вы немного тугодум, – Лера показала взглядом на свой живот.
Рафаэль окаменел. Стоял неподвижно, как статуя, только глаза бегали по её лицу – не веря, перепроверяя, ища подвох. Потом молча, медленно, будто боясь спугнуть, пальцем показал в то же место:
– Ты про то... что я… что мы… что у нас… – он запнулся. – Ты уверена?
– Уверена, Рафаэль.
Он схватил её и закрутил по залу – подхватил за талию, закружил, не в силах сдержать рвущуюся наружу радость. Помощницы базы, выглянувшие из своей комнаты, замерли с широко открытыми ртами. Два сына Хадиджи, игравшие в углу, перестали возиться и уставились на кружащуюся пару. Бонапарт, идущий на обед, обернулся на шум – и тоже заулыбался, хотя ещё не знал почему. Все веселились, глядя на этого красивого молодого офицера с горящим взглядом, который кружил на руках Леру. А она смеялась – звонко, по-девчоночьи, запрокинув голову.
– Сколько? – спросил Рафаэль, остановившись и бережно опустив её на ноги.
– Шесть недель.
– То есть... ещё на прошлой базе?
– Да. Задержка случилась после.
– Лера, но это значит, что тебе надо домой, в Питер! – в его голосе зазвучала тревога.
– Если ты кому-нибудь скажешь, мы поругаемся, – она приложила палец к его губам. – Я собираюсь пробыть здесь ещё как минимум два месяца. Только после этого подам рапорт о расторжении контракта. После этого вернусь в Россию. Если ты помнишь, мы дали Идрису слово помочь его старшему сыну. Я надеюсь, ты мне в этом поможешь вместе с Надей Шитовой.
– Конечно поможем, – Креспо взял её за руки, сжал. – Милая, я не знаю, что мне говорить... я в первый раз...
– Ты рад?
– Ты о чём спрашиваешь, Лера? Конечно. Я просто с ума от этого. – Он говорил быстро, сбивчиво, улыбаясь. – У нас будет сын...
– Стоп, горячий идальго. – Лера подняла руку. – Не надо делать прогнозы. Кто будет, тот и будет. Если до папы дойдёт, он сам сюда прилетит со всеми, кого сможет вооружить. Снесёт всех в округе, а потом заберёт меня. Поэтому ты дал слово – сдержи его. Молчи пока. А мне пора распорядиться насчёт праздничного ужина.
– Лер, я буду молчать, если ты тоже дашь мне слово.
– Какое?
– Что ты ничего тяжелее берцев не будешь поднимать.
Она помедлила, взвешивая что-то в уме. Потом кивнула.
– Даю слово. – И добавила с хитринкой: – Ты же не откажешься мне помочь, если что?
– Лера! – испанец всплеснул руками, изображая возмущение.
– Всё, я пошла. Время идёт, а ничем вкусным не пахнет. Это проблема.
Она развернулась и направилась к выходу, а Рафаэль остался стоять посреди зала, глядя ей вслед. На губах его блуждала глупая, не по-военному счастливая улыбка.