***
***
Первое письмо пришло через две недели, бумажное, не сообщение в телефоне. Алексей писал ей только бумажные письма, пояснив, что телефоны у них забрали, выдают редко, но без интернета. Даже позвонить не удается. Так что он будет писать так.
Почтовый ящик в подъезде висел на сломанной петле, синий, облезлый, с надписью «Газета. Пенсия. Реклама», выведенной фломастером. Вера каждый раз, открывая его, думала:
- Надо бы починить.
Но никто туда давно не приносил корреспонденцию, руки не доходили. Надины и Верины родители все больше времени проводили на даче или на работе, так что девчонки справлялись сами.
В тот день Вера вышла из колледжа. Сентябрь выдался тёплым, листья ещё не пожелтели, воздух был прозрачным и каким-то… звенящим. Надя попросила забрать почту, сама она сидела с Алисой, у которой резались зубы, и выглядела так, будто не спала неделю.
Конверт был серым, со штампами и марками. Вера узнала почерк Алексея: крупный, размашистый, с длинными хвостами у букв «р» и «у».
— Надюша, пляши, тебе письмо от мужа, — сказала она, переступая порог.
Надя высунулась из кухни. Волосы растрёпанные, на футболке пятно от каши. Алиса сидела в стульчике, размазывала кашу по тарелке и радостно гулила.
— Давай сюда, — Надя вытерла руки о полотенце. Взяла конверт, вскрыла дрожащими пальцами. Читала долго, перечитывая каждую строчку по два раза.
— Ну что там? — спросила Вера.
— Нормально, — Надя улыбнулась, первая настоящая улыбка за две недели. — Пишет, что скучает, Алису целует, ждет, когда вернётся, уже скоро.
— Скоро… Ну, да, через год, — напомнила Вера.
— Через год, — согласилась Надя, улыбка стала меньше, но не погасла. — Но он помнит, это главное.
Следующие письма приходили раз в неделю, как по расписанию. Алексей писал о службе: о подъёмах в шесть утра, о сержанте по кличке «Псих», о том, как научился чистить картошку за три минуты. Писал, что скучает по дому, по нормальной еде, по тому, как Алиса смеётся, когда он подбрасывает её к потолку.
Надя перечитывала эти письма по несколько раз. Вера видела, она хранила письма в обувной коробке, перевязанной синей лентой. Коробка стояла на полу, у кровати. Выше, на тумбочки фотография Алексея с Надей и Алисой, там он еще без татуировки, с открытой улыбкой, легкий и веселый.
— Ты его любишь? — спросила как-то Вера.
Надя удивилась вопросу.
— Конечно, он мой муж, отец Алисы.
— Я не про «конечно». Я про то: правда любишь?
Надя помолчала, потом сказала:
— До армии, да, очень, когда ждала Алису тоже, а в последнее время вроде как и любила, но что-то стало мешать. Он словно стал другим, и я не могу решить, люблю ли я его такого, нового. Но пока он далеко, даже думать себе запрещаю.
— А он тебя?
— Пишет, что любит, скучает. Когда стал меняться, до ухода, татушку сделал, мне показалось, что он стал холоднее, а в какие-то моменты, что и я, и Алиса его раздражаем. Словно кто-то его подталкивал. Я видела, ка кон перед тем, как сказать гадость, был растеряно, словно спорил с кем-то внутри. Но сейчас пишет, что любит.
Вера хотела сказать, что писать и любить - это разные вещи, но не сказала, потому что не хотела делать сестре больно. Да, у нее был еще юношеский максимализм, Данила говорил Вере, что Надя с Алексеем сами разберутся, лучше не вмешиваться. И Верочка держалась.
В конце октября пришло письмо, которое Вера запомнила на всю жизнь.
Она зашла к Наде после колледжа. Сестра стояла у окна. Не у плиты, не у кровати, а у окна, смотрела на лес как-то тоскливо. Веру кольнуло, Алексей, перед уходом смотрел вдаль, на лесной массив, точно с такой же тоской. Надя вообще стала много смотреть в окно в последнее время, но Вера списывала это на усталость: маленький ребёнок, муж в армии, осень, депрессия.
— Привет, — сказала Вера, скидывая рюкзак. — Почта есть?
Надя обернулась. В руке у неё был конверт: распечатанный, с надорванным краем.
— Есть, — сказала она.
Голос у нее был странным, растерянным.
— Что-то случилось?
— Прочитай сама.
Вера взяла письмо. Почерк Алексея изменился, стал мельче, словно буквы нервничали, волновались, наскакивали друг на друга.
- Надюша, родная, любимая, привет. У нас тут всё по-старому. Только вчера ходили в лес за территорию части. Зашли далеко, я нашел какой-то старый бункер. Дверь заварена железными листами, швеллерами, старыми, ржавыми. Говорят, туда нельзя заходить, но меня тянет. Не могу объяснить. Я подхожу к той двери и слышу, что там меня зовет их тишина. И тишина там странная, не как в лесу или дома, когда все выключено, а как будто внутри ничего нет, вообще ничего. Но это не вакуум. Я даже не могу описать свои ощущения. И мне очень хочется посмотреть, что там. Понимаешь? Мне невероятно интересно, и бункеру интересно на меня посмотреть, он во сне меня зовет.
Вера перечитала абзац дважды.
— Что значит «тянет»? — спросила она.
— Не знаю, — Надя снова смотрела в окно. — Я уже написала ему, чтобы не лез в странные места, но он пока еще письмо не получил, и, конечно, не ответил.
— Может, это шутка?
— Алексей не шутит такими вещами. Он вообще… стал другим перед отъездом. Думаю, он обязательно полезет туда, а это опасно, я так чувствую… И еще, мне снился лес, какая-то дверь, и она словно смеялась и манила меня.
Следующие письма были страннее.
Алексей писал, что ходил к бункеру ночью, один, стоял у двери и слушал. Ему показалось, будто изнутри кто-то дышит: не громко, едва слышно, но ритмично.
- Там что-то есть, Надюша, — писал он. — Я не знаю, что, но оно не злое. Оно просто одинокое... ждёт.
Надя стала со страхом открывать письма, давала перечитывать их и убирала подальше, плотно закрыв коробку и убрав так, чтобы дочка не добралась.
- Там взрослые вещи, Алисе нельзя это видеть.
- Так она читать не умеет, - улыбнулась Вера.
- Неважно, там слова… словно материальные, живут отдельно от умения читать.
В ноябре Надя начала худеть.
Сначала Вера не придала значения: осень, стресс, ребёнок на руках. Но килограммы уходили слишком быстро. За три недели Надя сбросила почти восемь килограммов. Футболки висели, брюки пришлось ушить, джинсы она взяла у Веры, и они ей были в самый раз. Лицо у Нади заострилось, под глазами залегли тени.
— Ты ешь хотя бы, когда меня нет? — спросила Вера.
— Ем, — ответила Надя. — Не хочу просто часто есть, немного только, когда Алису кормлю.
— Может, к врачу?
— К какому? К психологу? Скажут, муж в армии, ребёнок маленький, устала. Выпишут витамины.
Она отвернулась к окну. Вера заметила, что сестра стоит на том же месте, что и всегда, у правого угла, там, где шторы сходятся. Смотрит в одном направлении: туда, где за домами начинался лес, где за лесом была дорога, дорога уходила в неизведанную даль.
— Надя, — позвала Вера.
— М-м?
— Ты всё время в окно смотришь. На что?
Надя помолчала. Потом сказала:
— Не знаю. Тянет.
— Что тянет?
— Смотреть. Стоять здесь и смотреть, как будто там что-то есть, что-то, что меня зовёт. Не голосом, а так, ощущением. Ты не поймёшь.
Вера не поняла, но ей стало страшно.
Декабрь принёс снег.
Первый снег в Заозёрске всегда был грязным, он таял, смешивался с землёй, превращался в серую кашу, но в тот год он лёг ровно, бело, как на картинке. Город стал чужим, прибранным, притихшим.
Письма от Алексея приходили всё реже. Раз в две недели, потом одно за декабрь. Оно пришло перед Новым годом, там было всего три строчки:
- Надюша, я скоро вернусь. Я понял, что там внутри, не спрашивай как. Я тебе расскажу, когда приеду. Оно хорошее, даёт силу. Жди.
Надя прочитала и положила письмо в коробку, не показав Вере. Но Вера всё равно увидела. Она зашла в комнату, когда сестра убирала коробку, увидела, как дрожат руки. Надя прижимала коробку к груди особенно бережно, словно это хрупкая вещь, которую нельзя уронить.
— Надюша, что он пишет?
— Ничего, все как обычно.
— Не похоже на обычное.
Надя посмотрела на Веру. Глаза у неё были сухие, но в них застыло что-то, похожее на страх.
— Вера, не лезь, пожалуйста. Там опять про бункер, а я прямо чувствую опасность, и… тягу, тоже посмотреть, что там. Это ненормально.
— Я переживаю за тебя.
— А я за него, — сказала Надя. — И за себя, и за Алису. Ты не вмешивайся, мало ли что. Если что случится, у Алисы только родители мои и ты. Тебе уже 16 лет скоро, время летит быстро.
Она ушла на кухню. Через минуту Вера услышала, как зашумела вода, Надя мыла посуду, потом запел чайник, затем снова наступила тишина.
Вера осталась одна в комнате. Она посмотрела в окно. Снег падал ровно, густо, засыпая следы. Лес за домами был белым, мягким, пушистым, ничуть не страшным.
- Показалось все, нет никаких страхов, — сказала она себе.
Но в тот вечер, когда она уходила погулять с Данилой, она заметила: Надя снова стоит у окна, смотрит туда же, куда и всегда: на лес и дорогу, словно ждёт чего-то.
В январе, после новогодних праздников, Вера с Данилой накатались на горке, потом они с компанией водили хороводы, гуляли, колядовали. Когда, наконец-то, просто гуляли, он ее провожал, Вера поделилась с ним своими волнениями:
— С Алексеем что-то не так.
Они сидели в заброшенной беседке в парке, любимом месте, где можно было побыть вдвоём, подальше от родителей, от шума, от всего.
— В каком смысле «не так»? — спросил Данила.
— Он пишет странные вещи: про бункер, про то, что его туда тянет. И Надя… она изменилась: худая, бледная, всё время в окно смотрит.
— Может, депрессия?
— Может, но мне кажется, что-то другое.
— Ты чего боишься?
— Не знаю, — честно ответила Вера. — Поэтому и боюсь.
Данила обнял её. Она прижалась к нему, чувствуя тепло. Они были молодыми, и весь мир казался простым: любовь — это счастье, армия — это временно, странные письма — это просто усталость.
Письма прекратили приходить весной.
Сначала Надя ждала, каждый день проверяла почтовый ящик по три раза, потом раз в день. Коробка с письмами уехала в дальний угол шкафа, за одеяла и старые полотенца.
— Не пишет, — сказала Надя Вере.
— Может, занят? Служба, всякие построения и учения.
— Может.
Они помолчали. Алиса сидела на ковре, перебирала кубики.
Снег уже таял на улице, но в лесу еще лежал.
Надя опять подошла к окну, посмотрела туда, где под снегом спала земля, где за землёй была дорога, где за дорогой — бункер, дверь, тишина. Та самая дверь и тишина, которые снились ей каждую ночь, а возле двери она видела Алексея. Он стоял у заваренной двери и слушал тишину, которая дышала. И Надя слушала с ним и желала попасть вовнутрь.
Год пролетел как один длинный, выцветший день.