Смерть — это смерть? Нет, это рождение нового порядка из праха старого. И тот, кто пережил свое собственное умирание, обретает величие!
Историческая повесть-триллер
6 августа 1915 года, 4:30 утра. Центральный редут.
Подпоручик Владимир Карлович Котлинский очнулся от боли.
Боль была везде. Она пульсировала в висках, жгла глаза, раздирала горло при каждом вдохе. Каждый вдох был подвигом — воздух казался раскалённым стеклом, режущим лёгкие изнутри. Он лежал на полу блиндажа, придавленный телом убитого телефониста. Телефонная трубка всё ещё свисала со стола, и из неё доносилось шипение — линия была мертва.
Котлинскому было двадцать шесть лет. Он был кадровым офицером, выпускником Константиновского военного училища, происходил из обедневшего дворянского рода Псковской губернии. До войны он преподавал топографию в юнкерском училище, мечтал о научной карьере, писал диссертацию о картографировании болотистых местностей. Судьба распорядилась иначе — теперь он сам стал частью карты, которую чертила война.
Он с трудом поднялся. Голова кружилась, перед глазами плавали радужные пятна. Гимнастёрка на груди была мокрой — он не сразу понял, что это его собственная рвота с кровью.
— Живые есть? — голос прозвучал как карканье.
Из угла блиндажа донёсся стон. Там, привалившись к стене, сидел фельдфебель Семён Нефёдов, огромный мужик с окладистой бородой, которую он по-старообрядчески отказывался брить вопреки уставу. Борода его сейчас была покрыта зеленоватой слизью, глаза — красные, воспалённые.
— Есть, ваш-бродь, — прохрипел Нефёдов. — Кажись, живой. Только глаза… глаза не видят почти. Будто пелена какая.
Котлинский помог фельдфебелю подняться. Вдвоём они выбрались из блиндажа — и замерли.
Траншеи были завалены телами. Люди лежали в неестественных позах — кто скрючившись в позе эмбриона, кто раскинув руки, словно пытаясь обнять небо. Земля была покрыта зеленоватым налётом, похожим на плесень. А в воздухе всё ещё висела ядовитая дымка, от которой першило в горле и слезились глаза.
— Господи Иисусе, — прошептал Нефёдов и перекрестился. — Господи, да что ж это такое…
— Газы, — коротко ответил Котлинский. — Хлор. Или что-то похуже.
Он огляделся. В траншее, шатаясь, бродили несколько фигур — уцелевшие солдаты, такие же отравленные, как и он сам. Кто-то кашлял, сплёвывая зеленоватую слизь. Кто-то сидел, прислонившись к стенке окопа, и бессмысленно смотрел перед собой. Один молодой солдатик, почти мальчик, плакал, размазывая по лицу кровь и слёзы.
— Ко мне! — скомандовал Котлинский, и голос его, несмотря на хрипоту, прозвучал неожиданно твёрдо. — Все, кто может стоять и держать оружие, — ко мне!
Он знал, что будет дальше. Он знал тактику немцев. После газовой атаки всегда следовала атака пехотная. И она начнётся с минуты на минуту.
И тут ударила артиллерия.
Немецкие батареи открыли ураганный огонь, засыпая крепость и передовые позиции снарядами с хлорпикрином. Земля вздыбилась фонтанами грязи. Взрывная волна швырнула Котлинского обратно в блиндаж.
Началось.
Сердечное спасибо за вашу подписку, драгоценный лайк и вдохновляющий комментарий! Ваша поддержка – бесценный дар, топливо нашего вдохновения и творчества!