Утро следующего дня выдалось серым и безрадостным. Метель утихла, только ветер все еще не сдавался. Ветлы, растущие возле пруда, под его порывами, склоняли свои ветви до самых сугробов.
Николаю Павлычу ночью плохо спалось. Разнылись колени , видно на погоду. Но все равно проснулся он по привычке, рано утром, хотя и спешить ему вроде как некуда.
- Ох-хо-хо, - думал он, - старость видно приходит. Старею. А стареть то как не хочется. Хоть бы детей женить да замуж выдать, внуков успеть понянчить, поглядеть как расти будут. А еще лучше, их бы тоже переженить.
Хованцев улыбнулся своим мыслям. Эко, куда загудает. Внуков женить., которые даже еще и не родились. Он посмотрел на свою Лизу, которая спала, свернувшись калачиком, поджав ноги и тихонько посапывала. На душе стало теплее.
Николай Павлович порадовался самому себе, что переступил через свою гордость, повинился перед Лизой за все обиды, которые нанес ей. А она словно только и ждала этого. Все простила.
Даже Агашку, даже Фиску, которых он привел в дом. Не молчала обиженно, не укоряла. Даже помогала в лечении, когда Фиска лежала никакая, а он хранил свое достоинство и боялся зайти в ту комнату, чтоб по округе слухи нехорошие не пошли. И не будешь ведь всем объяснять, что Агашу пришлось привести в дом, чтобы та за своим дитем ходила. Кто, как не мать лучше всего справится с этим. И что Фиска выкарабкалась из лап костлявой с косой, Агашкина заслуга. Все ночи не спала, и без того худая, высохла, как палка. Откуда только сила бралась.
Будь его воля, он бы и Агафью в дому оставил. Нашлась бы ей работа. Да не мог. Суд людской это страшное дело. Не поняли бы его люди, как можно при живой жене привести в дом еще одну женщину, пусть холопку, с которой прижил ребенка в молодости.
Да и Лизе это было бы не по душе. Терпеливица, молчавшая столько лет, она бы и сейчас ничего не сказала, а сердце ее заходилось бы от обиды.
И никто не знает, как тоскливо было ему глядеть из окна своего кабинета, когда отправлялась Агафья на скотную, в свою избенку из барских хором. А куда деваться. Анфиса шла на поправку и уход такой за ней больше был не нужен.
Николай Павлович словно проснулся заново. Тряхнул головой. Что-то он сегодня совсем рассиропился. А барину никак нельзя быть мягкотелым. Мигом на шею сядут и ножки свесят. Только благодаря своей строгости , а порой и жестокости, он не разбазарил наследство своего покойного батюшки, а наоборот, значительно увеличил доход от имения.
Осторожно, чтобы не разбудить Лизу, Хованцев поднялся, накинул свой халат с заячьей подбойкой, отправился в свой кабинет, где его с докладом уже поджидал Михеич.
Маше в это утро тоже не спалось. Всю ночь ей снились какие-то сюжеты из старых любовных французских романов, где она выполняла главную роль. И чтоб выбраться из их сетей, Маша проснулась.
На улице было еще темно. Только лампадка у иконы освещала комнату. Маша зажгла свечу в подсвечнике. Стало светлее. В тот же момент в дверь постучали, вошла Дуняша, а руках платье для барышни.
- Одеваться изволите, барышня? - с почтительным поклоном спросила Дуня.
Вставать вроде было еще рано. Но Маша вспомнила об обещании, данном Андрею. Надо было разузнать, что сегодня будет делать отец.
- А что, Дуня, папенька уже проснулся? Что делать изволит?
Дуняша начала докладывать, что к барину в кабинет отправился Михеич с докладом. А что барин делать будет, она не знает.
- Ну так ступай, узнай. Да осторожно. Не надо, чтоб папенька знал о моем интересе. Как узнаешь, так придешь сразу и доложишь. А оденусь я сама. Если что, так Грунька поможет.
Дуня ушла, про себя ругая взбалмошную барышню, которая что-нибудь да придумает. Не спится ей. С утра на ногах. И все чего-то выдумывает. И какая ей забота, что отец будет делать. Придется ловить Михеича и выпытывать у него.
Маша принялась надевать на себя платье. Привыкшая это делать с горничной, она с трудом справилась со шнуровкой на спине. Хотела уж позвать Груньку, но с радостью выдохнула, когда нащупала, что шелковый шнур успешно прошел в каждую дырочку.
Впервые, ее попросил взрослый человек об одолжении. Какая-то тайна связывает Мезенцева с Фиской. И она должна устроить их встречу так, чтобы никто не знал. Это было очень ответственно для Маши, но в то же время страшно. И чем-то напоминало сюжет любовного романа. И от этого Маша сильно волновалась.
Пока она боролась со своим платьем, вернулась Дуня. Посмотрела на Машу и рассмеялась.
- Ой, барышня, вы неправильно сделали. Я сейчас все исправлю. Быстро.
Она перешнуровала, завязала бант на спине, прибрала волосы. Пока занималась этим, сообщала, что барин с Михеичем сейчас пойдут на скотный.
- Там все сено снегом завалило, надо чистить. Вот барин и решил сам распорядиться что да как. Сейчас он пошел одеваться, а потом сразу и пойдут.
Маша решила, что наступил тот самый удобный случай. Приказала Дуне отнести Фиске завтрак, а потом всем горничным тоже идти завтракать и не шастать по дому. Маменька покуда спит, чтоб тишина была. У нее голова вчера болела. Пусть выспится.
- А еще постучи Андрею Сергеевичу. Скажи, что я его дожидаюсь. Да пусть поторопится. Мы с ним вчера не договорили. Пусть в библиотеку придет.
Маша не пошла в библиотеку. Она уселась в кресло в коридоре, откуда было видно, как понесут Фиске завтрак, да и Мезенцев не мог пройти мимо нее незамеченным.
Пока все складывалось как нельзя лучше. Внутренняя дрожь потихонечку начала утихать. Маша даже успокоилась. Она видела, как по коридору прошла Дуня со свечой и с подносом для Фиски. Почти сразу же вышла обратно пустая. Горничные не очень то жаловали новую то ли прислугу, то ли хозяйку, пока им это было непонятно. Они выполняли то, что приказывали господа, но подружиться с Фиской не спешили.
Маша даже не поздоровалась с Андреем, когда тот подошел к ней, а заворчала, что он долго собирался.
- Скорее, ступайте. Вот ее дверь, прямо перед вами будет. Только быстро, пять минут, не больше. Папенька скоро может прийти. Не подведите меня.
Он осторожно вышел в коридор. Никого. Свеча в руке бросала дрожащие тени. Дверь была приоткрыта. Он тихо постучал, два раза.
- Войдите, - раздался слабый голос.
Он вошёл. Фиска сидела на кровати, поджав ноги, укрытая шерстяным одеялом и что то ела из миски, стоящей перед ней на столе. Ангел над ней покачнулся, когда дверь открылась и снова закрылась.
- Вы, Андрей Сергеевич? - узнала она Мезенцева и удивилась. - Зачем?
- Я хотел, - он запнулся, присел на стул. Андрей Сергеевич даже себе не мог объяснить, что он хотел. - Я хотел спросить, как вы себя чувствуете. Я сегодня проснулся и не мог снова уснуть. Подумал о вас. А еще подумал, что вы может тоже не спите.
- Не сплю, - призналась Фиска. - Думаю.
- О чём?
- О жизни. О том, как странно всё складывается. Я убирала у коров, а теперь сплю в девичьей в барском доме и поесть мне на подносе приносят, хотя я ничего сейчас не делаю. И не пойму, кто я на самом деле. Или барышня, или холопка.
Фиска посмотрела на него долгим взглядом.
- Вы видимо добрый, Андрей Сергеевич. Меня помните. А кто я вам. Крепостная крестьянка.
- Спасибо, - он опустил глаза. - Я не всегда был добрым. Бумажная служба сушит сердце. А здесь, в вашей усадьбе, здесь что-то оттаивает.
- Это от холода, - усмехнулась Фиска. - На дворе мороз, а в доме тепло. И люди греются друг о друга.
Он кивнул, помолчал. Оба понимали, что не договаривают. Слишком сложно было сказать о том, что знали оба.
- Я скажу вам, Анфиса, одну вещь. Может, не должен, но скажу. Я не осуждаю. Ни вас, ни его. Жизнь сложнее, чем законы и обычаи.
- Вы не судите? - она прищурилась. - А ваша сестра? Она ведь тоже здесь. Я видела ее в окно и узнала. Она со мной, как с человеком разговаривала тогда. Не как с крепостной. Я запомнила.
- Варвара, тем более. Она сама много страдала. Она поймёт.
Фиска вздохнула.
- Спасибо, Андрей Сергеевич.
Он встал, поклонился. Не забывал, что времени на свидание это всего пять минут. А хотелось бы так много сказать.
— Выздоравливайте, Анфиса. Светит вам добрая жизнь. Я чувствую.
И вышел, тихо притворив дверь. Ангел над кроватью качнулся и замер.
Маша, раскрасневшаяся от волнения, взяла Мезенцева за руку и увлекла за собой в библиотеку. Она даже не думала о том, что нарушает все правила приличия. Да и Андрей не обратил на это никакого внимания. В его глазах все еще была Анфиса, с глубоко запавшими глазами, бледная и худая на столько, что хотелось прижать ее к себе и согреть своим теплом.
- Что это было? - думал он а растерянности. - Любовь? Нет, этого не может быть. Не должно быть. Она крепостная, пусть и наполовину дворянка, но закон не признает таких.
В душе Андрея боролись две силы. Одна была чиновничья, правильная, другая же простого человека, которая не хотела признавать никаких законов. Победа любой из этих сил не принесла бы ему облегчения.
- Нет, надо скорее уезжать отсюда, чтоб не наделать глупостей, не наговорить лишнего. - думал Андрей и понимал, что прежде всего стоит перед ним задача пристроить удачно Варю замуж. Пока все идет ровно и похоже, что дело выгорит. Главное ему все не испортить.
Дворовые ребятишки на салазках катались с пригорка прямо на пруд, в котором спали караси. И которым не было никакого дела до несправедливости в этом мире и до страданий людей.