Брезент расстелила рано утром, пока ещё не жарило. Валя раскладывала на нём то, что уцелело: потрескавшееся зеркало, закопчённый утюг «Россия», стопку обгоревших книжек, которые бабушка Тоня хранила с войны. Июнь в деревне Кривцово пах гарью — с самого февраля, когда полыхнул дом соседей Петровых, а за ними и бабушкин. Валя тогда была в Москве, сдавала сессию.
Приехала только сейчас. Июнь, восемьдесят восьмой.
Три недели назад мать позвонила, проводной телефон в коридоре студенческой общаги трезвонил долго. Валя думала: опять что-то про оценки. Оказалось, бабушкин дом. Сгорел. Бабушка жива, живёт пока у дяди Виталия на Советской улице в Рязани, в однушке, где и двоим тесно.
Дядя Виталий деньги дал, но деньги, одно, а кто займётся восстановлением, другое. Родственников у бабушки Тони хватало, у каждого своё хозяйство. Валя поехала сама. Не строитель, не прораб, четыре курса технического вуза, специальность «приборостроение». Зачем поехала, сама не понимала. Ну вот поехала.
Автобус Рязань, Кривцово ходил дважды в сутки. Билет, двадцать пять копеек. Валя взяла семичасовой.
Деревня встретила куриным криком и запахом сеновала. Участок бабушки Тони выглядел страшно: обгоревшие балки, фундамент, кирпич. Соседи сказали, что вспыхнуло ночью от искры в трубе, зима была сухая. К утру от дома осталась только русская печь, торчавшая из пепла, как памятник самой себе.
Валя разбирала вещи. Знала, что бабушка спрашивает: что уцелело, что нет. На брезенте уже лежало полтора ведра кухонной утвари, несколько рамок без стёкол и икона.
Икона Николая Угодника, целёхонькая. Ни копоти, ни трещины. Валя взяла её в руки. Дерево было тёплое, хотя дом сгорел ещё в феврале. Она поставила икону обратно и посмотрела на соседский дом напротив. В окне, за ставней, кто-то стоял.
Дом напротив был старый, позапрошлого века, с резными наличниками. Говорили, что хозяйка, тётя Нюра Зайцева, уехала к дочке в Тулу ещё в апреле. Дом закрыт.
Валя подошла к калитке. Ставня за это время приотворилась.
Девушка вышла сама, из-за угла, со стороны огорода. Лет двадцати пяти, в ситцевом халате в голубой горошек, волосы стянуты косынкой. Несла ведро, воду с колодца, видно.
— Ты к бабушке Тоне, что ли? — спросила она без предисловий.
— Да. Валя.
— Зоя. — Она поставила ведро у плетня. Оглядела пепелище без лишних слов. — С утренним приехала?
— Да.
— Бабушка как?
— Живёт пока у дяди.
— У Виталия, значит.
Валя остановилась.
— Откуда вы знаете дядю Виталия?
Зоя подняла ведро.
— Ну так деревня. — Пошла к крыльцу, не оборачиваясь. — Заходи, если что. Чай поставлю.
В доме у Зои пахло сухими травами. Их было много, пучки под потолком, в банках на окне, в мешочках на гвоздях над печью. Валя не знала названий большинства. Что-то похожее на зверобой, что-то совсем незнакомое. По транзистору у соседей едва слышно играло, кажется, Пугачёва.
— Давно живёте здесь? — спросила Валя, пока Зоя возилась у плиты.
— Давно.
— А хозяйка — тётя Нюра — уехала?
— Уехала. Я при доме пока.
— При доме?
— Ну да. Присматриваю.
Это было объяснение, которое ничего не объясняло. Валя смотрела на пучки трав и молчала.
— Долго пробудете? — спросила Зоя, ставя чашки.
— Недели три. Пока прораба найду, договорюсь о материалах.
— Здесь прорабов нет. Есть Степан Карпухин с Озёрного переулка — он знает, что делать.
— Откуда вы...
— Деревня, Валь, — сказала Зоя просто и поставила перед ней чашку с чаем.
Валя пила чай. Думала: откуда она всё это знает. Виталий, ладно, может, слышала от соседей раньше. Но Степан Карпухин? Прораб? Почему именно он?
Ничего не спросила.
На следующий день Зоя пришла сама. Валя как раз пыталась расчистить место под фундамент, лопата чужая, неудобная. Зоя принесла свою.
Работали молча. Так было ещё два дня.
На четвёртый Зоя вдруг сказала:
— Колодец не закапывайте. Когда строить начнёте.
Валя разогнулась.
— Что?
— Вон тот, на северном углу. — Зоя кивнула. — Бабушка, может, скажет, что вода горькая, не тот стал. Не слушайте. Не закапывайте.
Валя посмотрела туда. Там и вправду стоял старый сруб, она его почти не замечала.
— Откуда вы знаете, что она захочет его закопать?
— Потому что Тоня сорок лет хотела его закопать. Всё руки не доходили.
Валя долго молчала. Потом спросила, прямо, потому что деваться было некуда:
— Зоя. Вы про дядю Виталия знали ещё до того, как я сказала. Про Степана Карпухина откуда-то знали. Теперь — про колодец. — Голос у Вали стал ровным. — Вы же не ведьма?
Зоя посмотрела на неё долго.
— А что — ведьма?
— Ну. — Валя растерялась. — Которая... знает вперёд.
— Все знают что-то. — Зоя опёрлась на черенок. — Я знала, что дом сгорит. Ещё в ноябре. Приснилось — горит. Балки видела, как падают. Точь-в-точь.
Валя стояла не шевелясь.
— И что? — спросила наконец.
— Что — что?
— Вы знали в ноябре — и не сказали?
Зоя оглянулась через плечо. Странно посмотрела.
— Кому сказать? Тоне твоей? Пришла бы и сказала: Антонина Степановна, ваш дом сгорит через три месяца. Ты бы поверила?
Валя не ответила. Потому что, нет. Не поверила бы.
Зоя взяла лопату и пошла к другому краю участка. Валя долго смотрела ей в спину. Халат в горошек. Резиновые сапоги. Совершенно обычная деревенская девушка. Которая видела чужой пожар за три месяца.
В тот вечер Валя зашла к соседке Марии Ивановне, та жила за два дома, знала всех.
— Зоя-то с Зайцевского двора? — переспросила Мария Ивановна. — А, так она приехала ещё в марте. Не местная. Говорит — за домом смотреть, пока Нюра в Туле. — Соседка поджала губы. — Чудная. Травами торгует, к ней с деревни ходят. Ну, кто верит таким.
— Долго она здесь?
— Поди знай. — Мария Ивановна пожала плечами. — Пришла — уйдёт, небось.
Степан Карпухин действительно нашёлся, на Озёрном переулке, как сказала Зоя. Договорились о стройке. Валя оставила деньги, объяснила, что нужно, записала телефон дяди Виталия.
В последнее утро она зашла к Зое.
— Уезжаю.
— Знаю. — Зоя сидела у окна, перебирала травы. Не смотрела на Валю. — Автобус в семь.
— Зоя. — Валя помолчала. — Вы только пожары видите? Или другое тоже?
Долгая пауза. За окном петух заорал, раз, другой, смолк.
— Иногда, — сказала Зоя.
— И что с этим делать?
Зоя наконец посмотрела на неё. В тёмных глазах ничего не читалось, ни страха, ни гордости.
— Ничего, — сказала она. — Просто живёшь.
Валя вышла. На участке стояла брезентовая куча, то, что уцелело. Икона Николая лежала сверху, в тёплом июньском свете. Валя взяла её с собой.
На автобусе, пока ехала до Рязани, думала: надо было спросить у Марии Ивановны или у кого другого, знали ли Зою в деревне до марта. Была ли она там раньше.
Не спросила.
Трудно поверить, что человек за три месяца вперёд видел чужой пожар — в подробностях, с падающими балками. Валя и сама не поверила бы, пока не услышала это от Зои. Если такие истории задевают, подпишитесь: здесь я собираю воспоминания из той жизни, которой уже нет.
Верили бы Зое — или решили: просто совпадение?