Старая шкатулка: Истории из жизни

Каждый год в мае я открываю правую дверцу серванта и достаю его. Чайный сервиз с синей каёмкой, шесть чашек, сахарница, молочник. Одна чашка со щербинкой на ободке: лет двадцать назад задела об раковину, сколола краешек. Так и оставила. Аркадий говорит: выброси, возьми новую. Я не выбрасываю. Завариваю чай, сажусь к окну. И неизменно вспоминаю 1989 год, последнее советское лето, Малаховку и Нину Ивановну в застиранном переднике. Это не грусть. Это что-то другое, что-то семейное, тихое, без объяснений...

— Пустите, пустите меня! Света, Светочка, забери меня, не могу без тебя! Карина рвалась к гробу. Надя и Зина держали её с обеих сторон, но мать никого не слушала. Голосила так, что соседи за плетнём переглядывались и не знали, смотреть или отойти. Было у Карины три дочери. Надя, постарше, восемнадцать лет, хозяйственная, с характером. Зина, серединка, тихоня. И Светлана, самая младшая, шестнадцати годков, та самая, которую сейчас укладывали в гроб из тёсаных досок. Света была другая. Не то чтобы лучше, просто другая...

Каждый август, когда ставлю на плиту первую кастрюлю с ягодами, чувствую тот же запах. Смола, дым, холодная речная вода. Руки помнят, как отгибала жестяную крышку в темноте, пока Федотыч держал фонарь «Летучую мышь» над столом и смотрел на нас с выражением, которое я тогда не умела читать. Сорок четыре года прошло, а запах не уходит. Тому августу был восемьдесят второй год. Отец взял нас с Колькой на рыбалку в настоящую тайгу, не на озеро у дороги, а вверх по Большому Ручью, два дня пути от деревни...

— Любочка, а у тебя тут сквозняки, — сказала Анна Тихоновна прямо с порога, ещё не разувшись, и поставила чемодан так, чтобы он занял максимум пространства. — Надо завесить окна в детской. Где у тебя старые простыни? Я стояла с кримпленовым платьем в руках и думала, что следующие две недели пройдут интересно. Кримплен я купила ещё весной у Люды из нашего подъезда, которая «по делам» ездила в Польшу и привозила ткань. Голубой с белыми ромашками, мягкий, тянется в одну сторону. Катиному дню рождения через неделю, и я уже третий вечер сидела с выкройкой...

Запах пришёл первым. Елена стояла на кухне и держала в руках кофейник, когда откуда-то с улицы, из чужого окна или из открытой машины, долетела мелодия. Четыре аккорда, знакомые до боли. И следом, не запах кофе. Запах смородинового варенья и горячего лета. Так всегда. Сначала звук. Потом запах. И всё, можно не двигаться с места. Елене было пятьдесят четыре года. Она стояла посреди кухни и не могла сдвинуться, пока не поняла наконец, откуда это. А потом поняла. Вспомнила лето восемьдесят восьмого...

Грамота была жёлтой, не от времени, а от бумаги. Они тогда все такими были. Дарья Петровна достала её из старого ящика с документами и посмотрела на дату: 1979 год. Сложила пополам, собралась убрать обратно. Не убрала. В школу №4 её взяли с первого января семьдесят восьмого. Советская школа, довоенная постройка, высокие потолки, скрипучие лестницы, крепкий запах мастики, которую Виктор Тихонович натирал на паркете каждую пятницу после уроков. Школа стояла на углу Советской и Луговой, и зимой туда задувало так, что приходилось проверять котельную каждое утро...

Тридцать лет я стелила постели чужим людям. Своим, ни разу. Ноябрь в Кисловодске начинался одинаково: курортники разъезжались, набережная пустела, и только пенсионеры с пуделями ещё ходили по аллеям нарзанного парка. Небо затягивало серым. Знакомый цвет, как вагонная наволочка казённой стирки. Я стояла у шкафа и решала, что надеть. Юбилей, пятьдесят лет, повод нашёлся. Осталось два платья: тёмное вишнёвое и серое. Я выбрала вишнёвое. В сером Рита обязательно скажет, «ты как с холодного рейса, Настёнка»...

На юбилей комбината нас собрали в столовой, под фотографиями передовиков. И первое, что я там увидела, — Галину Сергеевну, которую не видела пятнадцать лет. Она стояла у окна, прямая, в том же синем жакете, что и тогда...

Брезент расстелила рано утром, пока ещё не жарило. Валя раскладывала на нём то, что уцелело: потрескавшееся зеркало, закопчённый утюг «Россия», стопку обгоревших книжек, которые бабушка Тоня хранила с войны. Июнь в деревне Кривцово пах гарью — с самого февраля, когда полыхнул дом соседей Петровых, а за ними и бабушкин. Валя тогда была в Москве, сдавала сессию. Приехала только сейчас. Июнь, восемьдесят восьмой. Три недели назад мать позвонила, проводной телефон в коридоре студенческой общаги трезвонил долго...

Они пришли в октябре, через четыре месяца после Петра. Татьяна стояла у плиты и помешивала кашу. В коридоре щёлкнул звонок, тот, что на их двери, не общий с тамбура. Она вытерла руки полотенцем и пошла открывать. На пороге стоял Игорь. За его плечом, Клара в демисезонном пальто, с сумкой через локоть, с таким лицом, с каким приходят на смотрины к больному: сострадание на поверхности, оценка под ним. — Таня, — сказал Игорь. — Зайдём. Поговорить надо. Он не спрашивал. С общей кухни несло жареным луком, соседи готовили обед, кто-то из жильцов, скорее всего Вера...

Вот уже который год я беру путёвку в Кисловодск. Всегда в августе, всегда одно и то же: нарзанные ванны через день, терренкур вверх по горе, вечерний парк «Цветник». Двадцать один день без телефонных звонков. В тот раз меня посадили за столик к незнакомой женщине. Звали её Ксения. Немного за тридцать, сдержанная, светлый жакет, пейджер на поясе, в девяносто седьмом такой носили те, кого могли найти в любой момент. Мы обедали молча. Потом она взяла стакан с нарзаном, гранёный, советский ещё, таких в санаторных столовых стояло по двадцать штук в ряд, и держала его обеими руками...

В деревне Федю Кривенко все считали надёжным. Сам он тоже так думал. Пока не увидел Олесю на реке в то лето 86-го. Она стояла по пояс в воде, ни с кем не болтала, не брызгалась, а просто стояла, смотрела вдаль. Подруги её визжали, гонялись друг за дружкой, а она, нет. Как будто время у неё текло иначе. Федя сидел на берегу в траве и понял, что влюбился. Это было неприятно. Он никогда не влюблялся, привык к тому, что всё идёт своим ходом. Работает на тракторе, директор совхоза уважает, тётка Дуся кормит...