Старая шкатулка: Истории из жизни

Он всегда закрывал калитку на щеколду сам. Даже когда руки заняты вёдрами, даже в тот последний май — тянулся здоровой рукой, поддевал холодное железо, и щеколда падала с тем самым сухим стуком. Я думал, это привычка. Оказалось — единственное, что он умел запирать по-настоящему. Мы с Соней сняли этот дачный домик под Москвой на первое лето после свадьбы. Шестьдесят рублей за сезон, вода из колонки через два участка, крыша латаная. Соседи звали место «выселками» — далеко от станции, идти пешком минут сорок...

В то утро я пересчитала мелочь в кармане фартука дважды. Тридцать копеек на расчёску — вот всё, что я собиралась попросить у мужа перед его отъездом на вахту. Не костюм, не туфли. Расчёску. И даже это застряло у меня в горле, как рыбья кость...

Отец положил на стол сберкнижку и сказал, что квартира будет к зиме. А через неделю узнал, что я уезжаю — и книжку убрал обратно в сервант, за хрустальные рюмки, которые мы доставали два раза в год. Город назывался Орёл, и я в нём родилась. Дом наш стоял на улице с тополями, которые летом сыпали пухом так, что дворники жгли его прямо у бордюра, и весь квартал пах горелой ватой. Я знала здесь каждую трещину в асфальте. И именно поэтому хотела уехать. Мне предложили работу в Нижнем — нормальное конструкторское бюро, не из тех, что в девяносто пятом закрывались через месяц после открытия...

Он позвонил вечером, к соседке — по гудкам слышно, две копейки провалились в щель автомата, — и первое, что сказал, было не «здравствуй». — Ты, оказывается, из тех, кто на день рождения открытку жалеет. Я стояла в прихожей у соседкиного телефона — свой отключили за неуплату ещё зимой, — и держала трубку так, будто она вот-вот выскользнет. За стенкой у соседки бубнило радио, тянуло что-то про берёзы да разлуку. Обычный вторник, март, серый свет из окна на лестничной площадке. — Аркаш, я поздравила...

Она думала, что медсестра со стажем знает про боль всё. А потом села на тот подоконник — где сидят все её пациенты, когда им нечем дышать. И поняла: сама теперь оттуда. — Ты бы шла домой, Тамара. Смену свою отработала, чего сидишь на этом подоконнике, как больная? Клавдия Ильинична остановилась в конце коридора, руки в боки, застиранный халат с синим штампом прачечной на воротнике светится под лампой. Восемнадцать лет она тут старшей, и голос у неё такой, что и лежачий встанет. А я сижу. И встать не могу...