В пятницу, восьмого ноября, Екатерина приехала к Люде с тортом «Прага» и бутылкой «Советского игристого», как делала каждый год в этот день, семнадцать лет подряд.
Повесила пальто в прихожей. Прошла в комнату. Поставила торт на стол, пока Оксана раскладывала тарелки. И тут увидела.
На Люде был тёмно-бордовый шерстяной свитер с высоким горлом. А на груди, брошь. Маленькая, серебряная. Фиалки из синей эмали, размером с ноготь мизинца. Тусклый отблеск от лампы на потолке.
Катя замерла у стола. Потёрла глаза, не потому что не поверила. Потому что сразу поняла всё.
Маму Кати звали Анна Фёдоровна. Брошь эту она носила с девяносто третьего года. Купила на рынке у Речного вокзала, тогда ещё торговали настоящим советским серебром, и вещи стоили как вещи, не как воспоминания. Маленькие фиалки, холодная эмаль, зажим-игла с шариком на конце.
Анна Фёдоровна носила её на пальто, на жакете, на воскресном платье. Катя помнила её с детства: бордовое, зимнее, пахло духами «Красная Москва» и шерстью.
Когда мамы не стало, два года назад, в конце февраля, Катя разбирала шкатулку. Нитки, пуговицы, чья-то серёжка, карандаш без грифеля. И брошь, завёрнутая в кусочек фланели.
Зажим уже тогда плохо держал. Один толчок, и упадёт, потеряется. Катя показала Игорю. Тот посмотрел, покрутил в пальцах.
— Отнесу к ювелиру на Нагатинской. Там мужик хороший, недорого возьмёт.
— Ладно, — сказала Катя. — Только не потеряй.
Это было полтора года назад. В феврале.
Через месяц спросила, не готов ли ещё. Через три, в кармане куртки, на следующей неделе. Потом Катя спрашивать перестала. Были другие заботы: Настина школа, работа, переезд родителей Игоря. Брошь как-то отошла на второй план.
Вот где она оказалась.
Зажим был новый. Аккуратный, ровный. Ювелир починил.
Людмила жила в Орехово-Борисово с двумя детьми. Оксане двенадцать, Артёмке девять. Мужа не было лет восемь уже: ушёл, когда Артёмка только начал ходить, алименты платил через раз, потом и вовсе перестал. Квартира в хрущёвке, третий этаж, подъезд без домофона. Что-то постоянно нужно было починить.
Игорь ездил охотно. Особенно в последние три года.
— Кать, она одна с двумя. Краны течёт, розетка искрит, полку надо прибить. Ну кому ещё обращаться?
Катя не возражала. Игорь у неё был руки золотые, это все говорили. И соседям помогал, и на даче у его родителей в Балашихе, и Люде, ясное дело. Мастеровой человек.
Только возвращался странным. Не плохим, странным. Тихим, закрытым. Садился на кухне, смотрел в телефон. На вопросы отвечал односложно.
— Устал? — спрашивала Катя.
— Полдня с батареей провозился, — говорил он. — Там система старая, не поймёшь.
Катя верила. Ну и правда устал человек.
Один раз, она сейчас вспомнила это за столом, зашла в комнату и увидела, как Игорь улыбается телефону. Не тем, как улыбаются новостям или смешным роликам. По-другому. Тихо, для себя. Она спросила: «Что такое?» Он ответил: «Да Вовка написал, анекдот прислал». Она не проверила.
За столом было шумно. Оксана накладывала салат. Настя листала телефон в углу. Люда разрезала пирог и смеялась, запрокидывая голову, звонко, как умела только она.
Катя ела и смотрела на Артёмку.
Мальчик сидел напротив. Стриженый, с прямой спиной. Уши плотно прижаты к голове, мочки почти квадратные. Когда Оксана рассказала что-то смешное, он засмеялся уголками рта сначала, потом уже глазами. Так же, как...
Катя опустила вилку.
Так же, как Игорь.
Потом сказала себе: ну и что. Это ничего не значит. Дети бывают похожи на кого угодно, особенно когда долго живёшь рядом. Оксана вот похожа на саму Люду, те же скулы, тот же лоб. А Артёмка, может, похож на деда. Или просто совпадение.
Но уши. Эти уши.
У Игоря такие же. Небольшие, прижатые, с характерной мочкой. Катя когда-то любила их трогать, говорила, что они как у зайца из детской книжки. Он смеялся.
Артёмка наклонил голову, передавая хлеб. Катя видела его затылок, короткая стрижка, тонкая шея, и эти уши. Точь-в-точь.
Она пила чай и заставляла себя думать о другом.
Потом Артёмка вышел из-за стола за добавкой и на обратном пути остановился у двери, посмотрел на мать.
— Мам, — сказал он, — ну позвони папе, пусть тоже...
Люда подняла голову так быстро, что он осёкся.
— Тём. — Голос у неё был ровный. — Иди за пирогом.
Артёмка пожал плечами и ушёл на кухню.
За столом было тихо секунду, две. Потом Оксана сказала что-то про школу, и разговор пошёл дальше. Как ни в чём не бывало.
Катя поставила чашку на стол (не стукнула, аккуратно) и посмотрела на Люду. Та смотрела в тарелку.
— Откуда у тебя это? — сказала Катя.
Не громко. Без интонации.
Люда не сразу подняла глаза.
— Что?
— Брошь.
— Нашла в шкафу. Валялась.
— В игоревом кармане?
Оксана перестала жевать. Настя, Катина дочь, наконец убрала телефон.
Люда молчала. Три секунды, пять. Потом сказала:
— Катя. Это не то, что ты думаешь.
— Я ничего не думаю, — сказала Катя. — Я хочу взять мамину вещь.
Она встала из-за стола. Подошла к Люде. Расстегнула зажим, тот самый, новый, аккуратный. Пальцы не дрожали. Брошь легла в ладонь тёплой.
Люда тоже встала. Голос у неё был виноватый и злой одновременно, так бывает, когда человек знает всё, но злится что его поймали.
— Послушай, мы просто...
— Не надо, — сказала Катя.
Она вернулась к столу. Взяла сумку. Посмотрела на Настю.
— Поедем?
Настя молча встала.
В прихожей пахло чужими куртками и Людиными духами, что-то цветочное, приторное, которое Катя знала много лет. Раньше оно казалось ей уютным. Сейчас от него свело скулы.
Катя надела пальто. Застегнула пуговицы. Вышла, не хлопнув дверью.
На улице шёл мелкий ноябрьский дождь, тот, что не мочит, а просто висит в воздухе и прилипает к щекам. Они с Настей дошли до машины молча. Настя не задавала вопросов.
В машине Катя держала брошь в кулаке. Потом достала шарф, синий, с белой каймой, мама вязала его лет двенадцать назад, ещё до болезни, и вытерла фиалки. Каждый лепесток. Тёмно-синяя холодная эмаль, чуть стёртая у одного края. Знакомая.
Убрала в боковой карман сумки.
Настя смотрела в окно.
— Мам, — сказала она негромко. — Ты в порядке?
— Да, — сказала Катя. — В порядке.
Домой ехала по Каширскому шоссе, в пробке восьмого вечера. По радио бормотали новости. За окном тянулась Москва, мокрые фонари, маршрутка с запотевшими стёклами, «Пятёрочка» с вечной очередью к кассе.
Игорь написал в половине девятого: «Ты где?» В одиннадцатом часу позвонил. Катя не взяла трубку.
Не потому что злилась. Потому что пока не знала что сказать.
Брошь лежала в сумке. Зажим исправный.
Катя забрала своё и вышла без лишнего слова, это сила или всё-таки слабость? Люда была рядом семнадцать лет. Я не знаю, что страшнее: что она это делала, или что Катя, наверное, давно что-то чувствовала, просто не смотрела в ту сторону. Подпишитесь, здесь чужие тайны, о которых в домах молчат.