Лариса вошла в квартиру и сразу прислушалась. Из маминой комнаты тянуло валидолом, значит, уже приняла. Куртку даже снять не успела, пошла к ней.
Нина Ивановна лежала поверх одеяла, глаза закрыты. Руки сложены на животе. Стон, тихий, как напоминание.
— Опять? — сказала Лариса.
— Опять, — согласилась мама. И добавила, открыв один глаз: — Ты на пятнадцать минут позже обычного.
Так было всегда, сколько Лариса себя помнила.
Мама болела. Много. По-настоящему или нет, разбираться было некогда. В двадцать лет Лариса выучила, где лежат таблетки «от сердца», где «от нервов», и по какому счёту звать «скорую». Сейчас ей было сорок три. Можно сказать, всю сознательную жизнь прошла с этими знаниями.
После работы (страховая компания, с девяти до семи, с перерывом) Лариса шла прямо домой. Никаких «задержаться с подругой», никаких кино. Подруга Светка звала раза три в год, Лариса вежливо отказывала. «Мама не в порядке». Светка понимала. Или делала вид.
Лет пять назад появился Максим из соседнего отдела. Смотрел как-то по-особенному, один раз подвёз до метро, другой раз принёс кофе. Лариса почти решилась. Мама в тот вечер позвонила три раза подряд. Максим ждал у метро двадцать минут, потом написал «всё ок, не переживай», и больше не приносил кофе.
Нина Ивановна была вдовой. Мужа схоронила ещё когда Ларисе исполнилось тридцать. Сама она уверяла, что «горе сломало сердце». Врач кардиолог из поликлиники этого не подтверждал, но молчал, и это мама считала уважением к своему диагнозу.
— Умру — ты одна останешься, — говорила мама каждый раз, когда Лариса заикалась о чём-то личном. — Кто тебя тогда пожалеет?
— Ты, мам, не умирай, — отвечала Лариса.
— Ну ладно. Воды принеси.
Лариса приносила воду.
Глеба она знала в лицо лет семь, здоровались в лифте. Мужчина лет пятидесяти, немного сутулый, всегда с пакетами из «Пятёрочки». Как-то зимой он задержал ей дверь в подъезде. Другой раз вызвал лифт, хотя мог бы пешком. Вдовец, это Лариса знала через соседку с третьего, жена у него умерла несколько лет назад, дети взрослые, живут отдельно.
В октябре он остановил её прямо у лифта.
— Лариса Сергеевна, — сказал Глеб. — Я тут пирог испёк. Ну, с яблоками. Вы в воскресенье вечером не заняты?
Лариса посмотрела на него.
— Не знаю, — сказала честно. — Может, мама не очень.
— Ну так если всё ладно — зайдёте? Мне одному его не съесть, — он пожал плечами. — Просто так. Чай выпьем.
Лариса сказала «посмотрим».
В воскресенье в шесть вечера мама схватилась за сердце.
Через две недели Глеб снова попался в лифте.
— Ну что, в другой раз? — спросил он без претензии.
— В другой раз, — согласилась Лариса, чуть не добавив «извините».
— Слушай, — он нажал пятый этаж, потом первый, — ты сама-то хочешь?
Лариса молчала. Лифт гудел. Дверь открылась на первом.
— Хочу, — сказала она в закрывающуюся кабину.
Глеб внутри засмеялся.
Через неделю мама «устала» настолько, что не могла встать с постели. Вызвали «скорую».
Врач был молодой, лет тридцати, с тёмными кругами. Измерил давление, послушал. Потом попросил Ларису выйти в прихожую.
— Лариса Сергеевна, я езжу к вам с апреля, — сказал он тихо. — Восемь раз. Могу сказать кое-что, только не обижайтесь.
— Говорите.
— У вашей мамы нормальное для её возраста давление. Сердце в порядке, насколько это возможно в семьдесят два. Она вполне может вставать, ходить, обслуживать себя. — Он помолчал. — Ей нужна компания и занятость, а не мы. Вот и всё, что я могу сказать.
— Вы хотите сказать, что она притворяется?
— Я хочу сказать, что ей одиноко. И что у вас, наверное, тоже есть жизнь. — Врач взял чемоданчик. — Спокойной ночи.
Лариса стояла в прихожей после того, как хлопнула дверь. Пахло валидолом и тушёной картошкой с соседней квартиры. За стеной тикали часы.
— Лар! — крикнула мама. — Он ушёл?
— Ушёл.
— Ты не забыла купить сок гранатовый? Он для сердца хорошо.
— Мам, — Лариса зашла в комнату и встала у кровати. — Врач говорит, ты здорова для своего возраста.
— Конечно здорова, — тут же согласилась мама. — Вот именно, «для своего». Мне семьдесят два, Лара.
— Мам. — Лариса говорила медленно, как будто впервые. — Я хочу тебе найти сиделку. Людмилу Сергеевну из нашей поликлиники — она хорошая, я знаю. Буду приходить каждый вечер. Но мне надо... немного своей жизни.
Пауза была долгой.
— Сиделку, — повторила мама. — Значит, чужому человеку — деньги. А я что, обуза?
— Ты не обуза.
— Вот именно что обуза. Я же вижу, как ты смотришь на часы. Всё, надоела тебе мать. Ладно. Помру — сама виновата будешь.
Лариса молчала. Раньше она в этом месте говорила «мам, ну зачем ты так», приносила воду, садилась рядом, и всё возвращалось на круги своя.
Сейчас она молчала.
Нина Ивановна смотрела на неё. Потом отвела взгляд.
— Ну и делай, что хочешь, — сказала она другим, тихим голосом. — Делай.
Лариса кивнула. Вышла.
В прихожей постояла минуту. Руки немного дрожали. Потом надела куртку, которую так и не сняла, взяла ключи, и вышла на лестницу.
Пятый этаж. Позвонила в дверь.
Глеб открыл не сразу, видно, не ожидал. Посмотрел на неё: куртка, ботинки в уличной грязи, руки в карманах.
— Пирог ещё есть? — спросила Лариса.
— Пирог давно съеден, — сказал он серьёзно. — Но могу поставить чайник.
— Поставьте, — сказала Лариса.
Он пропустил её в квартиру. На кухне пахло чаем и чем-то корицей, Лариса не сразу разобрала. Закипал чайник. Глеб достал чашки, не спрашивая ничего лишнего.
Лариса сидела за чужим кухонным столом и смотрела в окно. Кузьминки, ноябрь, темно уже в восемь.
Впервые за много лет она никуда не торопилась.
Доводилось ли вам ждать разрешения от близкого человека, не злого, просто привыкшего быть главным? Это долго можно ждать. Если такие истории знакомы, подпишитесь, здесь они появляются раз в несколько дней.