Один мой родственник будущей осенью будет вести вводный курс по постмодернистской философии для студентов. Он спросил меня, считаю ли я Делёза постмодернистом и, если да, какие тексты могли бы послужить хорошим введением в его мысль. До сих пор, спустя три десятилетия после его смерти, Делёз остаётся в некотором роде чуждым элементом даже среди профессоров современной европейской философии. Никто до конца не знает, что с ним делать, и немногие на философских факультетах действительно читают его работы. Большая часть внимания, которое получает Делёз, исходит из-за пределов этих факультетов, и даже там, в различных культурных исследованиях, внимание в основном сосредоточено на его сотрудничестве с Феликсом Гваттари, «Анти-Эдипе» и «Тысяче плато». Делёз однажды сказал, что читатели, которые лучше всего поняли «Складку!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!11», его книгу о Лейбнице, были не профессорами философии и не теоретиками критики, а оригамистами и сёрферами. Письма, которые он получил от этих любителей складки — складки в бумаге, складки в воде — убедили его в том, что он достиг истинной цели, которая всегда заключается в том, чтобы выйти за пределы философии с помощью философии. Уже здесь мы видим доверие к общему, дотеоретическому миру, которое многое говорит нам о делёзовском духе, который никогда не стремится включить непосредственный опыт в какую-то левиафанскую систему. Это остаётся верным, даже если учитывать глубокое недоверие Делёза к сфере обычного «мнения».
В несколько неожиданном тексте, написанном после смерти Делёза в тысяча девятьсот девяносто пятом году, Жак Деррида выразил неявное согласие почти со всем, что последний когда-либо написал. Двумя исключениями были несколько положений из «Анти-Эдипа» и «идея о том, что философия состоит в „создании“ концептов». Я могу понять возражения против «Анти-Эдипа», но я не понимаю, как можно восхищаться Делёзом, не принимая его поразительного определения философии как искусства создания концептов. Из всех его многочисленных и разнообразных мыслей эта, я думаю, ближе всего подходит к той «радикально новой и простой идее», которая, как говорил Анри Бергсон, движет работой любого оригинального мыслителя, — той идее, которая, хотя и «непостижима» на первый взгляд, «рассеивает неясности», как только её начинают использовать, даже если она сама остаётся неясной.
В подготовке к моему предстоящему курсу «Видоcфера» я просмотрел авторитетное кембриджское «Введение в метафилософию» Сёрена Овергаарда, Пола Гилберта и Стивена Бёрвуда. Я был разочарован (но, увы, не удивлён), увидев, что Делёз упоминается на его страницах лишь вскользь — это несмотря на то, что ключевой вопрос книги, «Что такое философия?», был названием его последнего совместного труда с Гваттари. В главе, где перечисляются соперничающие определения, делёзовская концепция философии как фундаментально творческой деятельности получает лишь самый беглый обзор. Учитывая, что Деррида поставил слово «создании» в кавычки в цитируемом выше предложении, мы можем предположить, что именно на этом понятии концептуального творчества он и разошёлся со своим другом. Возможно, эта редкая точка согласия между королём «континентальной» философии и представителями «аналитической» школы даёт нам ключ к разгадке: хотя философия может созерцать, рефлексировать, сообщать и анализировать, она не может творить.
Что потребовалось бы, чтобы увидеть вещи иначе? Что бы значило рассматривать концепты как объекты, которые человек создаёт? Это вопросы, которые я с нетерпением жду возможности исследовать. На данный момент я просто хочу сказать, что творчество — это тот самый термин, который вы никогда не должны упускать из виду при чтении Делёза. Если различие предшествует тождеству, как он утверждает в своей знаменито-непроницаемой «Разнице и повторении!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!1», то потому, что творчество предшествует причинности, причём каждое причинное изменение возникает на основе более глубокого творческого события, которое является единственным в своём роде и, осмелюсь сказать, возникающим из ничего. Если имманентность предпочтительнее трансценденции — если, действительно, трансценденция является тем, чего каждый философ, художник и учёный должен остерегаться — то только потому, что одна лишь имманентность освобождает творчество, позволяя ему стать поистине божественным, так что только такое понятие, как благодать, может отдать ему должное.
Этот акцент на творческом начале не позволяет Делёзу вписаться в ряды так называемых постмодернистов. Это означает, что он никогда не поддаётся духу подозрения, который отрезает современного мыслителя от традиции, по-настоящему начавшейся с Платона и его предшественников. Быть современным, для Делёза, не требует от человека отвергать традицию, потому что современность — это движение внутри традиции, единосущное с ней, поскольку она всегда была творческой. Исторически мы можем говорить о премодерне, модерне и постмодерне. Однако философия происходит не в истории, а в единичных событиях, которые, подобно вспышке молнии, на мгновение освещают виртуальное пространство становления, которое история лишь скрывает. Между Ницше и Платоном существует сговор, даже союз, который глубже, чем их соперничество, потому что оба создали новые концепты, которые истинны сами по себе. Если кто-то «принимает сторону» одного мыслителя против другого, то не потому, что один из них был прав, а другой ошибался, а лишь по той же причине, по которой кто-то может чувствовать более глубокую близость к Рембрандту, чем к Микеланджело, или предпочитать Элизабет Бишоп Эмили Дикинсон. Поступком, который всё меняет, Делёз вводит понятие вкуса в философию. Поступая так, он приближает её к искусствам и отдаляет от наук, но не для того, чтобы сделать философию просто ещё одним изящным искусством. Наука, искусство и философия одинаково творческие, но они создают радикально разные виды вещей, все из которых нам отчаянно нужны.
В конечном счёте, именно этот акцент на творческом начале делает Делёза столь значимым для такого проекта, как тот, который мы с Филом предприняли в подкасте «Странные исследования». Что такое Странное, в конце концов, если не беспрецедентное, неассимилируемое, новое? Делёз любил цитировать замечание Бергсона о том, что в то время как древняя философия была преимущественно озабочена вопросом «Что такое вечное?», современная философия спрашивает: «Что такое Новое? Как возможно произвести нечто новое?» И всё же ответ, который он в конечном счёте даёт, превосходит эту дихотомию: всё новое достигает вечного, потому что вечность вспыхивает в единичном событии, которое, всегда случаясь, опровергает любую нашу попытку рассматривать существование как нечто меньшее, чем своего рода чудо, странное до мозга костей.
Каждый философ, чтобы снова процитировать Бергсона, руководствуется интуицией, «настолько необычайно простой, что ему никогда не удавалось её высказать», вот почему «он продолжал говорить всю свою жизнь». Проблема, конечно, в том, что моё увлечение Делёзом является частью моей собственной попытки высказать идею, слишком простую для слов, и я подозреваю, что многих, кто будет посещать курс, движет та же потребность произнести невыразимое, которая живёт в них. Означает ли это быть человеком? Являются ли философы просто людьми, достаточно глупыми, чтобы пытаться сказать то, что нельзя сказать? Пока мы остаёмся в плену идеи, что философия заключается в раскрытии уже существующей истины, мы можем называть их глупцами в обычном смысле. Но существует и другой Шут, глупость которого проистекает не от безрассудства или тупости, а скорее от безумного желания сделать невозможное и создать новую истину.
Это перевод статьи Дж. Ф. Мартела. Оригинальное название: "The One Idea of Gilles Deleuze".