Тишина – лишь преддверие бури, рождённой из бездны преображённого хаоса.
Историческая повесть-триллер
Окрестности крепости Осовец, 5 августа 1915 года, 23:47.
Ночь над болотами была неестественно тихой.
Луна, полная и равнодушная, висела над излучиной реки Бобр, заливая мертвенным серебром четыре форта крепости, соединённых извилистыми траншеями. В другое время здесь стоял бы несмолкаемый лягушачий хор, трещали бы козодои, шуршала бы в камышах водяная крыса. Но сегодня всё живое попряталось, замерло, вжалось в землю, словно чуя приближение чего-то противоестественного.
Рядовой 13-й роты 226-го Землянского полка Ефим Дронов, двадцатитрёхлетний крестьянин из-под Тамбова, сидел на стрелковой ступени передового окопа Сосненской позиции и вслушивался в тишину. Он был здесь уже пятый месяц и успел усвоить главное правило войны: когда на фронте слишком тихо — жди беды.
— Не спится? — раздался голос из темноты.
К Дронову, пригибаясь, пробрался унтер-офицер Григорий Нестеренко, пожилой усач с Георгиевским крестом на выцветшей гимнастёрке. Он был из тех, кого в роте называли «дядька» — старый служака, прошедший ещё японскую кампанию, знавший войну не по уставам, а по нутру.
— Не спится, дядька Гриш, — признался Дронов. — Воздух нынче тяжёлый. Грудь давит, будто плитой придавило.
Нестеренко хотел ответить что-то ободряющее, но осёкся. Он тоже это чувствовал — странное давление в груди, словно невидимая рука медленно сжимала сердце. И ещё — запах. Едва уловимый, сладковатый, с металлическим оттенком, какой бывает, если лизнуть медную монету.
— Ветер меняется, — пробормотал старый солдат и перекрестился. — Чует моё сердце, быть худу.
Он не знал, насколько был прав.
В полутора верстах к западу, за полосой колючей проволоки, в расположении 18-го полка 11-й дивизии ландвера, происходило нечто, чего не видел ни один русский дозорный. В предрассветном тумане, подсвеченные тусклыми фонарями с красными стёклами, двигались фигуры в прорезиненных костюмах. Их головы венчали металлические маски с круглыми стеклянными глазами и длинными хоботами шлангов, уходящих в фильтрующие коробки на груди. Они походили не на людей, а на оживших идолов, на демонов из апокрифических сказаний.
Полковник Генрих фон Беренд, высокий сухопарый офицер с лицом университетского профессора и холодными глазами вивисектора, стоял на командном пункте и смотрел на секундомер. Ему было сорок два года, из которых последние пятнадцать он посвятил химии. Не той химии, что удобряет поля и лечит болезни, а той, что убивает быстро, эффективно и массово.
— Бром, — произнёс он, не оборачиваясь к адъютанту, обер-лейтенанту Дитриху Кранцу. — Хлор — это грубо. Хлор жжёт слизистые, вызывает спазм, но не убивает мгновенно. Жертва мучается минутами. А бром… бром проникает в альвеолы и превращает лёгочную ткань в желе. Жертва захлёбывается собственной кровью за тридцать секунд. Это милосердно.
Кранц нервно переступил с ноги на ногу. Ему было двадцать четыре, он мечтал о рыцарской войне, о кавалерийских атаках и звоне сабель, а вместо этого попал в ученики к человеку, который говорил о массовом убийстве с интонациями лектора.
— Герр полковник, погодные сводки благоприятные. Ветер устойчивый, восточный, два метра в секунду. Температура воздуха — плюс четырнадцать. Влажность — девяносто два процента. Идеальные условия для выпуска.
Фон Беренд улыбнулся. Улыбка у него была тонкая, как лезвие скальпеля.
— Идеальные, — повторил он. — Начинайте. И передайте генералу фон Хюльзену: через два часа крепость будет нашей. Пусть готовит парадный мундир.
Адъютант отдал честь и скрылся в ходе сообщения. Фон Беренд остался один. Он смотрел на восток, где за пеленой тумана угадывались очертания крепости Осовец — крепости, которую немцы безуспешно штурмовали с февраля. Крепости, которую в штабе 8-й армии уже окрестили «проклятым местом».
Сегодня проклятие должно было пасть.
Фон Беренд достал из кармана серебряный портсигар, извлёк тонкую сигару, прикурил. Дым смешался с туманом.
— Der Würger, — прошептал он. — Душитель.
Так называлась газовая смесь, которую он лично разработал для этой операции. Хлор и бром в пропорции семь к трём, с добавлением хлорпикрина для артиллерийских снарядов. Тридцать газобаллонных батарей, развёрнутых за ночь сапёрами в прорезиненных костюмах. Двадцать тысяч баллонов. Тонны яда.
Он не верил в Бога. Он верил в химию.
И химия должна была подарить ему победу.
Сердечное спасибо за вашу подписку, драгоценный лайк и вдохновляющий комментарий! Ваша поддержка – бесценный дар, топливо нашего вдохновения и творчества!